Таня Гроттер и Родник Забвения

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Таня Гроттер и Родник Забвения » Библиотека » Третий всадник мрака


Третий всадник мрака

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,
Я при свечах навела;
В два ряда свет – и таинственным трепетом
Чудно горят зеркала.
Страшно припомнить душой оробелою:
Там, за спиной, нет огня…
Тяжкое что-то над шеею белою
Плавает, давит меня!
Ну как уставят гробами дубовыми
Весь этот ряд между свеч!
Ну как лохматый с глазами свинцовыми
Выглянет вдруг из-за плеч!
Ленты да радуги, ярче и ярче дня…
Дух захватило в груди…
Суженый! Золото, серебро!.. Чур меня,
Чур меня – сгинь, пропади!
А.А.Фет

Глава 1 ДЕБЮТ ТЕТУШКИ ИНТУИЦИИ

– Депресняк! – позвала Даф.
Ноль внимания, фунт презрения.
– Эй, гараа-аж! Ау! Депресня-я-я-як!
Опять ничего.
– Серные пробки в ушах? Небось слово «лопать» ты сразу слышишь!
Кот, сидевший на плече у Дафны, лениво повернул голову. В прищуренных глазах плескало багровое пламя. К морде пристало воронье перо. Адский котик своеобразно решал вопросы с продовольствием. Хозяйка пера не успела даже каркнуть, встретившись со своей судьбой на высоте девяти этажей от земли.
– О, услышал! Ты не знаком случайно с каким-нибудь крылатым котом, которого можно на скорую руку сдать в зоомагазин и получить за это деньги? Я ужасно хочу что-нибудь съесть. А? Что скажешь?
Кот снова воздержался от ответа. Вместо этого он зевнул, показав зубки, которые довели бы до инсульта любого стоматолога.
– М-да, видок у тебя нетоварный! Лысый, красноглазый, кровожадный… Очень на любителя зверушка! Массового спроса никак не ожидается! – уныло признала Дафна и большим пальцем почесала коту подбородок.
Депресняк замурлыкал. Его мурлыканье напомнило звук ржавого железа, которое пилят очень тупой пилой по металлу. Когда же, не ограничившись мурлыканием, Депресняк еще и мяукнул, несколько мнительных автолюбителей немедленно высунули носы из окон офисов, проверяя, не пора ли праздновать день жестянщика.
– Ну да-да… Ты совершенно прав. Я, страж света, предлагаю тебе явное мошенничество. Жуть, до чего я обмельчала! – продолжала рассуждать Даф. – Только не делай, пожалуйста, вид, что ты возмущен. Или я намекну Эде, куда делась мясная вырезка. Он-то считает, что забыл ее в метро… Ну что скажешь? Думаешь, я шантажистка?
Кот равнодушно шевельнул хвостом. Про вырезку он уже не помнил. Мало ли какие случаются моменты на тернистом жизненном пути. Кто прошлое ворошит, вокруг того зеленые мухи летают.
Упомянутая беседа с котом велась на розовой, залитой солнцем Петровке рядом с антикварным магазином. В его витрине, среди деревянных слонов родом из Индии и турецких кинжалов родом из Китая, Дафна увидела и девчонку лет тринадцати или четырнадцати на вид, в короткой кожаной куртке, с рюкзачком, из которого торчала флейта. С ее плеча, точно облезшее манто, свисал кот в комбинезоне.
Дафна приподнялась на носки и опустилась, сверяя впечатление. Ловить собственное отражение в телефонных будках, тонированных стеклах машин, витринах, лужах и даже в очках прохожих было одной из уличных ее забав. Депресняк тем временем случайно втянул носом тополиный пух и недовольно чихнул.
– Животное! – снова сказала Даф. – Ты позоришь меня сонным и тощим видом! Прохожие, уверена, думают, я тебя пытаю. Скажи что-нибудь умное, Депресняк!
Кот издал скрипучий горловой звук, который можно было расшифровать как «ну мяу!»
– И вообще Депресняк! Есть вещи, которые меня смущают! За последний месяц я подросла на пару сантиметров, не меньше. Брюки определенно стали короче. В Эдеме для этого потребовалась бы тысяча лет. И это в лучшем случае, – пробормотала Даф озабоченно.
То, что она выросла, приходило ей в голову не однажды, но лишь теперь, разглядев отражение в витрине, утвердилась в этой мысли окончательно.
Хю-хю-хю, нюня моя! Здесь не Эдем!
Внезапно рядом кто-то ехидно хихикнул. Даф повернулась, но никого не обнаружила. Лопухоиды хилой струйкой текли по тротуару на приличном отдалении. Солнце прилипло к раскаленному небу, как блин к сковородке. Единственная тучка, довольно бэушная на вид, запуталась в троллейбусных проводах и рекламных перетяжках. Заподозрить в хихиканье было совершенно некого.
Версия, что звук могла издать витрина, выглядела неубедительно, и поэтому Даф, как здравомыслящий страж света, немедленно предприняла несколько вещей. Первое: на всякий случай проверила, легко ли извлекается из рюкзака флейта. Второе: быстро начертила указательным пальцем на воздухе тестовую руну, известную также как «руна доброжелательности». В случае, если потусторонние существа рядом отсутствовали или были не опасны, руна таяла, едва возникнув. Однако сейчас руна повисла в воздухе дымным кольцом. Даф успокоилась. Будь опасность серьезной, руна стала бы пунцовой. Синеватое же дымное кольцо, скорее, означало, что кому-то, кого сложно назвать другом, чего-то от нее нужно.
И, наконец, последнее, что сделала Дафна, покосилась на Депресняка. Кот намного острее чувствовал опасность. Здесь так и тянет пойти на поводу у дряхленького жанра и написать, что шерсть у кота встала дыбом. Но, увы, всей растительности на адском котике не хватило бы даже на самую скромную кисточку. И то пришлось бы отрезать ему усы. Зато в минуты, когда Депресняк что-то чуял, сухая кожа на загривке собиралась гармошкой, как голенище старого сапога, крылья на спине, обычно прижатые, дыбились под комбинезоном горбом, а на переносице залегала короткая косая морщина. Вот и теперь кошачья морда съежилась. Уши, рваные во множестве боев, прижались к голове. Поднявшаяся губа открыла мелкие зубы. Пару капель кислотной слюны, сорвались с синего языка и прожгли асфальт под ногами у Даф.
Это доказывало, что рядом находится существо иного, магического мира. Больше не колеблясь, Даф настроилась на истинное зрение и, оглядевшись, увидела странное создание. Оно стояло к ней вполоборота, привалившись спиной к витрине, и улыбалось. Улыбка была противная. Она словно истекала сиропом и, ударяясь о бильярдные шары ассоциаций, почему-то заставляла вспомнить жженый сахар.
– Кто-то тут – не будем переходить на личности – рассуждал, что подрос! А ты как хотела, крошка? Нижний мир есть нижний мир. Жизнь здесь летит стремительно, как самоубийца с балкона, – заявил незнакомец.
В первый момент Даф решила, что перед ней мужчина – с темными волосами, квадратным подбородком и трехдневной щетиной на смуглом лице. Эдакий красавчик, съедающий по женскому сердцу на завтрак, обед и ужин. Но когда существо повернулось, Дафна обнаружила, что вторая половина лица у него женская. Пухлые кукольные губы, длинные пшеничные волосы и огромный наивный голубой глаз.
По центру лица, где половины смыкались, пробегала россыпь мелких шрамов. Ощущение было такое, что некогда лицо сострочили, используя обычную швейную машинку. Приглядевшись, Даф различила шрамы и на шее. Пересекая ключицы, они исчезали под рубашкой. Значит не только лицо, но и тело субъекта изготовили таким же способом. Одна рука – короткопалая, с желтоватыми ногтями и волосатым запястьем могла принадлежать боксеру или мафиози, другая – тонкая и изящная, с золотым браслетом-цепочкой на запястье – красавице полусвета. В петлице двухцветного пиджака пылал огромный алый мак.
– Суккуб, что ли? – со знанием дела спросила Даф. У нее отлегло от сердца. Тянуться к флейте не имело смысла. С суккубом она справилась бы и без флейты.
Незнакомец охотно закивал. Его голова на шее двигалась так свободно и расхлябанно, что Дафна не удивилась бы, скатись она на асфальт.
– К твоим услугам, нюня моя! Хныкус Визглярий Истерикус Третий собственным – хю-хю! – персонажем… Но ты можешь называть меня запросто: мой дружочек Хнык! Двое влюбленных тараканов встречались четыре дня и померли в один день от дихлофоса!.. А, нюня моя? Ну как я сказал? Как сказал-то! – восхитился субъект и от полноты чувств трижды провернулся вокруг своей оси.
Замелькали разномастные уши – одно приплюснутое, с торчащим из раковины жестким пучком самых что ни на есть водопроводческих волос, и другое – розовое и чистое, самой природой созданное для нашептывания всевозможной любовной ерунды.
Пока суккуб разглагольствовал, голос его, подстраиваясь, менял интонации – от сурового баса до вкрадчивого лепета. Дафну это ужасно раздрожало. Равно как и быстрые хаотичные движения субъекта.
– Слушай, ты можешь все время не меняться? Ты уж определись: мальчик ты или девочка! – сказала Даф.
Суккуб укоризненно царапнул воздух наманикюренным мизинцем. Жест вышел таким витиеватым, туманным и красивым, что Даф невольно захотелось повторить его.
– Все в воле госпожи! Лично для меня это не вопрос! – манерно сказал Хныкус Визглярий Истерикус Третий. – Если госпоже требуется, извиняюсь, песик, я готов стать песиком! Прикажете приступить? Ав ав!
Суккуб опустился на четвереньки и сделал ногой залихватское, полное вызова движение, к котому прибегает песик, когда, завершив свои таинственные дела, отбрасывает лапой назад землю. Лицо его начало подозрительно вытягиваться. Брови сомкнулись и поползли вверх уже рыжей шерстью. Еще мгновение – и перед Даф на задних лапах обретался завершивший превращение рыжий сеттер.
В воздухе мелькнуло что-то когтистое, хищное, сердитое.
– Мне не нужен песик! У меня уже есть котик! – мрачно сказала Даф, чудом успевая вцепиться в ошейник Депресняка. Ничтоже сумняшеся, тот уже собирался сделать пса кривым на один глаз. Размышлениями у парадного подъезда на тему, как быть, кто виноват и откуда вообще взялась собака, адский котик себя не загружал. Философия – удел философов, а мы котики действия. Мяу!
– Мы так не договаривались, нюня моя! Нечего на меня котов науськивать! Я существо несчастное, затравленное! Чем меня только не травили! И борзыми, и мастифами! А уж про ранимость не заикаюсь. Чем меня не ранили: и копьями, и мечами, и, извиняюсь, из нагана! Нет, ну как сказал, как сказал! Хюхю! – воодушевился суккуб, торопливо избавляясь от собачьего обличия.
Шерсть слезала с него клочьями и спешила растаять в воздухе.
Депресняк, вновь успевший угнездиться на плече у Даф, разглядывал суккуба с большим подозрением. «Уж теперьто я знаю, что ты за фрукт на самом деле! Ты переодетая собака!» – говорил весь его вид.
– Послушай, Хнык, мы с тобой уже виделись или нет? – спросила Даф.
– Разве что во сне, нюня моя! – вкладывая в это какой-то свой смысл, сладко произнес суккуб.
– А в резиденции мрака, на Дмитровке?
Сложив губы трубочкой, суккуб деликатно плюнул на мизинчики и полным кокетства жестом протер глазки.
– Какая осведомленность, нюня моя! Бедные мы, бедные! Никаких секретов от света! Нет, я там не бываю, противная!
– Разве тебе не нужно продлевать регистрацию? Ведь духа с непродленной регистрацией затягивает Тартар! – удивилась Даф.
Закончив протирать глазки, суккуб погрузил мизинчики в раковины ушей и принялся ковыряться там с таким рвением, будто разрабатывал не скромные серные залежи, а соломоновы копи.
– Ох, затягивает! Прям так берет и затягивает! – качая головой, подтвердил суккуб. – Только я, противнюшечка, по другому ведомству. У нас ведомствто много, особливо по секретным поручениям… Так что, нюнечка, не затянут меня, не боись!
Зоркой Даф почудилось, что на лице суккуба мимолетно мелькнула тревога. «Ага! Вот ты и забеспокоился! Сболтнул чтото лишнее?» – подумала она.
Почистив ушки и потоптавшись на месте, неугомонный суккуб придумал новое развлечение. Не смущаясь стеклом, он просунул руку сквозь витрину и, взяв кинжал, принялся скоблить заросшую щетиной часть своей шеи. Точь-в-точь младший менеджер отдела продаж, который, пугливо косясь на дверь, в которую барабанят нетерпеливые коллеги, одноразовой бритвой, всухую, бреется в служебном туалете перед вечерним свиданием. Закончив с бритьем, Хныкус Визглярий Истерикус Третий отбросил кинжал и, достав из воздуха помаду, принялся кокетливо подкрашивать губы.
– Не надоело придуриваться? Не устраивай цирк! Говори, что тебе нужно, или топай отсюда! – сказала Даф, вспоминая синеватый оттенок тестовой руны.
Ей было известно, что суккубы, равно как и комиссионеры, ничего не делают без выгоды для себя или без надежды на выгоду. И уж тем более просто так не являются стражам света. Суккуб сделал вид, что обиделся. Голубой женский глаз заморгал и пустил слезу. Второй глаз тем временем рассматривал ее нагло и бойко.
– Я, нюня моя, хотел предупредить. Тебе ведь нравится Мефодий? Наш молодой господин? Ах, какая пара! Я даже не ревную! Я умиляюсь! – воскликнул Хнык.
Даф сердито шагнула к нему. Депресняк подпрыгнул у нее на плече как наездник. В воздухе запахло расправой над бедным суккубом.
– Буслаев? Ты бредишь! Зачем он мне нужен? Я не работаю в зоомагазине! – крикнула Даф.
Хнык осклабился. Пальчик вновь царапнул воздух.
– Я тебя умоляю, противнюшечка! Обмануть суккуба в вопросах любви? О любви я знаю больше любого купидона. Да и что они могут понимать в чувствах, эти толстые диатезные сопляки? Палят из луков в кого попало, и даже не берут за это эйдосов!.. Если купидоны и превосходят когото в вопросах любви, то лишь комиссионеров! Комиссионеры – дрянь, мелкая сошка! Любовь не их вид спорта!
– Не оченьто ты комиссионеров любишь. А Тухломона ты знаешь? – спросила Даф, пытаясь перевести разговор в безопасное русло.
При слове «Тухломон» Хнык передернулся.
– Конкурент противный! Бяка! Грубиян, зануда и вовсе никакая не нюня моя!.. Эйдосы у меня уводит, амеба бестыжая!.. Хоть и по другому ведомству, а все равно змея!
– Сочувствую! Вор у вора дубинку украл! – с насмешкой сказала Даф, радуясь, что сразу нашла у суккуба уязвимое место.
– Ты меня не жалей, противная нюнька! Ты себя жалей! – вспыхнул Хнык. – Вернемся к Мефодию. Я понимаю, почему ты не сознаешься, что привязалась к нему. У человека век недолог. Знаешь, сколько человек живет в днях? Двадцатьдвадцать пять тысяч! Из них только десять тысяч приходится на молодость! Всегото! А гонору, а планов! Нос куда задирает! А там время вышло и все! Пакуйте чемоданы!
– Какие чемоданы? – не поняла Дафна.
– Спроси лучше: куда! Согласно купленным билетам либо на товарняк в Тартар, либо на экспресс в Эдем. У тебя же, нюня моя, впереди гарантированная новенькая вечность. Глупо влюбляться, если изначально у вас такие разные возможности. Пусть даже он и будущий властелин мрака, но смертен, увы, как и все рожденное из праха.
– Я об этом не думала, – серьезно сказала Даф.
Суккуб быстро присел и снизу заглянул ей в глаза. На его макушке Дафна увидела полосу, где темные короткие волосы смыкались с длинными и светлыми.
– Значит, ты всетаки признаешь, что влюбилась? – спросил Хнык заговорщицким шепотом. – Ты, вечная, связала себя со смертным? А?
Дафна топнула ногой. Какое этому омерзительному существу дело, испытывает она какието чувства или нет? Что за радость лезть в чужую жизнь вместо того, чтобы жить своей?
«Стоп! Спокойствие! – сказала она себе.
– А что если этого типа подослал Лигул? А кто еще? Если он не отчитывается Арею, то Лигулу! Что если он вынюхивает, не потому ли я здесь, что опекаю Мефодия и хочу, чтобы его дар не достался мраку? В конце концов, Лигулу не известно, что я набросила шнурок с крыльями на шею Мефодию в лабиринте и связала себя с ним на всю жизнь».
– Я вечная, только пока ктонибудь не срежет вот это. Уж не ты ли? – сказала Даф, вызывающе качнув бронзовыми крыльями на шнурке.
Хнык стыдливо зарумянился.
– Фу, противная какая бяка! Клянусь моей милой единственной мамой, я об этом даже не думал! – поспешно сказал он.
– У тебя нет мамы. Клянешься ли ты своей сущностью, истинным именем, черной луной и патентом на возвращение из Тартара? Пожалуй, такая клятва меня устроит! – ласково уточнила Даф. Десять тысяч лет на школьной скамье – срок достаточный, чтобы постигнуть азы науки стражей.
Суккуб тревожно икнул. Желания клясться истинным именем и сущностью в его лукавых глазках не отразилось. И уж патентом на возврат из Тартара он точно рисковать не собирался.
– Ладно, замяли, нюня моя!.. А теперь призовая игра! Сейчас мы сделаем генеральную репетицию твоему великому чувству! – перебил суккуб, вдохновенно шевеля пальчиками и неуловимо начинания походить на когото. Слово «чувство» он произнес так: «чюйство!» и в этом произношении оно обрело новое, какоето липкопошловатое содержание.
Пока Даф пыталась понять, о чем идет речь, Хнык чтото деловито забормотал. Это было чисто внутреннее, техническое бормотание. Суккуб настраивался, сублимировался, вживался в образ.
– Вот я весь такой… Ну такой вот весь я! Тэк… Система горбуна Лигула, Немировича и прочих Данченок! Уши – есть, нос есть… Под глазками положим небольшую тень от недосыпа, здесь бросим пару родинок. Что у нас еще? Волосы? Ах как хороши – просто подражать приятно! Сколотый зуб… чего ж он так запустил себя? Есть же, извиняюсь, косметическая стоматология, – бубнил он вполголоса. – И вообще, будущий повелитель мрака! Захоти он – у него выросло бы сто зубов!
– Сто зубов не надо. Депресняк не выдержит конкуренции, – отказалась Даф.
Ей сделалось вдруг неуютно. Прямо перед ней стоял Мефодий. Она знала, конечно, что это всего лишь суккуб, но сердце все равно предательски замирало в груди, после каждого третьего удара делая странную паузу. Если она, Дафна, страж света, так себя ведет, что же говорить о бедных влюбленных лопухоидах! Неудивительно, что они несут свои эйдосы проклятому суккубу за одно лишь право временного обладания призраком! Даже Депресняк и тот пришел в замешательство и перестал шипеть. К Буслаеву, как известно, он относился неплохо, что всегда раздражало Дафну.
Суккуб завершил превращение и в новом обличии, красуясь, обошел вокруг Даф.
– О, солнце мое, я люблю тебя! Дай мне поносить свои крылышки! – сказал он голосом, возможно чуть более глухим, чем это сделал бы реальный Мефодий.
Ощутив, что заврался, суккуб проницательно взглянул на Даф и поправил голос.
– Так как насчет, извиняюсь, крылышек? Поносить дашь? А я тебя за это, возможно, поцелую. А, возможно, и не поцелую! Такой вот я переменчивый!
Даф рассвирепела. Очарование исчезло. К тому же она все еще продолжала использовать истинное зрение, и сквозь образ Мефодия нетнет, а проступал гнусный облик Хныка.
– Перестань лезть в чужие дела! Еще один вяк в этом духе и я… – пригрозила она.
Суккуб захихикал (или, точнее, «захюхюкал»), довольный, что вывел ее из себя. Всерьез получить крылья Даф он в данный момент не надеялся, а лишь глумился, следуя давней привычке.
– Нука, нука! Что же ты, противнюшечка, со мной сделаешь? Натравишь котика? Прогонишь звуками флейты? – с издевкой спросил он.
В отличие от комиссионеров, суккубы не слишком боялись маголодий. Нет, они, разумеется, исчезали, когда их изгоняли, но уже через пару минут возвращались вновь, как ни в чем не бывало.
Даф задумчиво куснула заусенец на большом пальце.
– Зачем же сразу флейтой? Есть и другие способы… – сказала она и, отступив назад, чтото зашептала.
– Шепчишепчи! На меня заклинания не действуют! – со смехом сказал Хнык.
Он продолжал издевательски подпрыгивать и кривляться, но делал это все менее уверенно. На лице медленно проступала тревога. Затем он остановился и уставился на ноги. Они укорачивались и срастались, начиная от пояса и ниже, к коленям. Изменялись не только ноги. Лицо стекало, точно воск. Тело на глазах округлялось, оплывало, обрастало чемто густым, коричневым, с темным подпалом. Руки втягивались в плечи. Позночник гнулся и кренился к земле, не выдерживая тяжести неуклюжего длинного туловища.
Когда ноги окончательно срослись и ступни исчезли, суккуб не смог стоять и тяжело рухнул на асфальт. Вначале он испугался, но внезапно понял, что на асфальте гораздо удобнее. Он согнул туловище, попытался ползти и понял, что это получается у него просто отлично.
– Что ты со мной сделала, светлая? Что это было за заклинание? – крикнул он Даф.
– Причем тут заклинание?.. Ооо, как я довольна, что ты стал гусеницей! О, как я мечтала об этом! Как я хочу, чтобы ты полз по трубе и шмякался! Полз и шмякался!.. Полз и шмякался!.. Сделай это, милый! Сделай это для меня! Ооо! – сказала Даф со страстным придыханием.
Теперь она уже не шептала и говорила громко.
– Перестань! Ты что, больная на голову? Не хочу я никуда лезть! – в панике пискнул Хнык, ощущая, что его тело начинает подчиняться.
Помимо своей воли он уже полз по водосточной трубе, дополз до второго этажа и шлепнулся на асфальт, разбрызгивая зеленоватую вонючую слизь. Прохожие морщились. Они попрежнему ничего не видели, однако запах был доступен даже восприятию нижнего мира.
– О, как это фантастично! Сделай это еще раз, милый! Упади с трубы! – мстительно сказала Даф и, спохватившись, что говорит обычным голосом, добавила на всякий случай парочку страстных придыханий.
– Прекрати! Откуда ты знаешь? Я думал: это тайна! – взмолился суккуб, покорно взбираясь на скользкую трубу.
Даф брезгливо смотрела на него. Стражи света давно выяснили, что суккубы наделены врожденным свойством подстраиваться и приспосабливаться, превращаясь в то, во что пожелает их собеседник. Для того они и сотворены мраком. Причем превращение осуществляется помимо воли самих суккубов. Условие одно: пожелание надо произносить соответствующим голосом. Иначе суккуб не воспримет.
– О, как я хочу, чтобы ты выполз на дорогу под колеса грузовика! Ооо! Я так мечтаю об этом! Это моя фантазия, милый! – сказала Даф, благоразумно придерживая Депресняка за ошейник. Не сделай она этого, кот давно полосовал бы мерзкое существо когтями.
Огромная гусеница, изгибаясь, стала выползать на дорогу. Уже у самой бровки она попыталась заупрямиться, но Даф поторопила ее тремя страстными «ооо!» и одним гиперстрастным «ООО!» Причем гиперстрастное «ООО!» на самом деле было просто замаскированным зевком.
– О да, да! Это так чудесно!.. Ползи быстрее, милый!.. Быстрее!.. Ооо! А то опоздаешь попасть под тот чудесный туристический автобус! – сказала Дафна, всматриваясь вдаль.
– Перестань! – завизжал Хнык. – Перестань, светлая! Ты что, садистка? Больная на голову? Я личность творческая! Я же лицом работаю! Меня засмеют в Тартаре, если я попаду под автобус да еще в обличие червяка! Мне же новое тело придется выписывать! Пока сошьют, пока срастется, пока магию наложат!
– А мне какое дело? О, какие чудные у автобуса колеса! Они все ближе! Ооо, милый, как это чудесно!
– Перестань сейчас же! Караул! Убивают! – завизжал суккуб в полной панике.
– Сдаешься?.. Не будешь больше в Мефодия превращаться? – спросила Даф.
– Буду, противная! Ты мне не указ!
– Ну тогда, милый, сам напросился! О-О-О!
– Только не «о-о-о»! Сдаюсь! – взвыла несчастная гусеница, с ужасом косясь на колеса автобуса.
Даф вздохнула, подумала и великодушно махнула рукой.
– Свет с тобой! Живи! – сказала она.
Суккуб перестал корчиться, метнулся обратно на тротуар и со всей возможной поспешностью принял свое начальное – полумужское-полуженское обличие.
– Откуда ты об этом знала? Кто тебе открыл тайну? – спросил он, со страхом глядя на Даф.
– Я все же страж света. Мы там в Эдеме тоже не пустые бутылки собираем, – заметила Даф. – А теперь, крошка-суккуб, говори, что тебе надо и брысь! Ты мне надоел!
Хнык облизал губы.
– В общем, слушай! Женщину, как волка, ноги кормят. А суккуба и подавно… Не побегаешь – не разнюхаешь! Мне тут одна птичка нащебетала, что скоро у тебя попытаются отбить Мефодия. Не спрашивай кто, не спрашивай когда, но это произойдет!
– Враки! – сказала Даф, начиная все же испытывать тревогу.
– Уж можешь мне поверить, нюня моя. Говорю «отбить», значит отбить. Во всем, что касается любви – я профессор!
– Ну и что из того? – с вызовом спросила Даф. Нападение – лучший способ защиты.
– Как «что из того»? Ты же светлый страж! Забыла? Если ты кого полюбишь – тебе должны ответить взаимностью. Если нет – ты лишишься вечности, крыльев и флейты! Пункт какой-то там вашего кодекса, ты его лучше меня знаешь. Свет не может быть отвергнут. Если стражу света изменят или его предадут – он погибает. Ах, ах!
– Ну а тебе-то что за дело? – хмуро спросила Даф.
– Из лучших побуждений, противнулька! Из лучших побуждений! Я хотел предложить тебе сделку. Простому скромному суккубу всегда приятно оказать услугу стражу. Ты отдаешь мне крылья, а я помогаю тебе сохранить Буслаева… А? По-моему, честная сделка. Флейта и вечность при этом остаются у тебя, – тут Хнык лихо подмигнул мужским глазом.
– Ты такой добрый – прям обалдеть! Кроме крыльев, тебе больше ничего не надо? Может, еще Депресняка упаковать в рюкзачок? Ты не стесняйся! – с негодовением разглядывая его, предложила Даф.
Суккуб с тревогой покосился на кота.
– А вот животное не надо. Как нибудь в другой раз, нюня моя!.. Так как насчет сделки? По рукам?
– По ногам! – сказала Даф и, дождавшись, пока суккуб озадачится, добавила: – А еще по ушам и по носу! Если кому-нибудь нужен Буслаев – пускай отбивают.Я чтото не припоминаю, чтобы я оформляла на него право собственности!
– Но ты погибнешь! Лишишься вечности, крыльев и флейты! – недоверчиво воскликнул Хнык.
– И тебе меня жалко, что ли? Будем сейчас хныкать по этому поводу в полном соответствии с твоим именем? – парировала Даф.
– Тебя, ни тебя, а крыльев жалко! Ты не представляешь, сколько отхватил Тухломон, когда притащил два шнурка с золотыми крыльями! Вот ведь скотина! Все же знают, что крылышкито не он у света оттяпал, а ты! Ты расправилась со златокрылыми, а он только шнурочки сорвал! – завистливо сказал суккуб. – А теперь эти двое бескрылых стражей, небось, шатаются гдето здесь, в человеческом мире.
– Откуда ты знаешь? Я думала, они вернулись в Эдем, – сказала Дафна растерянно.
– Вернуться в Эдем без крыльев? Опозоренными? Исключено! – хихикнул Хнык. – Мне тут приятели говорили, что встречали эту парочку гдето в городе. Ходят и ищут когото. Кого ищут, не знаешь?
– Представления не имею, – сказала Даф. Ей захотелось еще раз превратить суккуба в гусеницу и на этот раз уже не вытаскивать изпод автобуса.
– И правильно. Меньше знаешь – быстрее растешь по службе, – согласился Хнык. – Так что наша сделка? Крылья в обмен на верность Мефодия? Ааа? И никакой ревности, нюня моя! Никогда! Хотя, говорят, ревность – бесплатное приложение к любви. Любители халявы ее ценят.
– Нет! – сказала Даф.
Суккуб не слишком огорчился. Легкомыслие в нем перевешивало интересы дела. Вздохнув для приличия, он уставился на ладони, выбирая какой почесать нос. Мужская волосатая лапа его не устроила, он выбрал тонкую женскую и остался доволен своею распорядительностью.
– Ну на «нет» и суда нет. Хочешь лишиться всего остального? Вечности и флейты? Значится, ни себе, ни духам тьмы? Что ж, мы еще вернемся к этому разговору. А пока разреши преподнести тебе подарок! Он ни к чему тебя не обязывает! Никаких сделок – просто подарок!
– Я не принимаю даров у мрака! – отказалась Даф.
Хнык быстро выдернул из петлицы мак и насильно сунул Дафне в руку.
– Умоляю, нюня моя! Не надо глупить! Я же так, от кипения благородной души, без костей и рысти! – сказал он, сжимая Даф пальцы сильной мужской лапищей.
– Чегочего? – опешила Дафна.
– Ну бескорыстно!.. Избавиться от цветка ты всегда успеешь. А пока приколи к одежде и запомни. Красный цвет мака – тебя любят и все в шоколаде. Поводов для волнения нет. Розовый – легкое охлаждение, вызванное новыми эмоциями, магией и тырыпыры… Уже надо начинать волноваться, но жить пока можно. А, дуся! Тонкостьто какая, я млею!
И Хнык, крайне довольный, расцвел половинчатой улыбкой, которая в равной степени могла принадлежать и крутому положительному чубрику из фильма о государственной границе и победительнице конкурса красоты.
– Пык, нюня моя! – сказал он и быстро кокетливо дотронулся до кончика носа Даф наманикюренным пальчиком. Депресняк махнул лапой, но, увы, опоздал.
– Дальше внимание! – продолжал суккуб. – Синий – цвет скуки. Он означает, что ты надоела. Увы и ах, все через это проходят. Мало кому известно, что и на ту сторону есть путь… Это, стало быть, следующий градус после розового. Если мак коричневый – это цвет презрения. Желтый – измены. Черный – ненависти, такой, что прям в клочья… Ррр!.. Ну до этого, дуся, надо полагать, дело у вас не дойдет. Хотя страстишкито у лопухоидов разные бывают! Порой красныйчерный, красныйчерный!.. Прям так мигает, что замучаешься. Не подрамшись – не помиримшись!..
– Перестань! – сказала Даф, отворачиваясь. Слишком уж откровенно кривлялся суккуб.
– Цветочек работает круглосуточно. Не вянет. Не требует батареек, поливки и удобрений. В огне не горит, в спирте не тонет… Ты всегда будешь знать, как относятся к тебе тот, кто рядом.
– Мне не нужны артефакты мрака! – разглядывая мак, с сомнением произнесла Дафна.
Суккуб мелко захихикал. Он хорошо умел улавливать нюансы. Даф почудилось, будто внутри у него гремит сухой горох.
– Какие арты? Какие факты? Я тебя умоляю, нюня моя, не смеши человечество! Это так, безделка, милая ерундовинка!.. Захочешь – выбросишь. Я ни на чем не настаиваю… А теперь, извиняюсь, у меня свидание. Некий работник министерства собирается отдать эйдос за встречу со своей первой студенческой любовью!
– А что за любовь? – спросила Даф.
– Аа, ничего особенного! Пустоватая такая девица с зубами и ногами, – сказал суккуб с таким презрением, будто иметь зубы и ноги было чемто предосудительным. – Интересно, он хотя бы поинтересуется, почему она не изменилась за тридцать лет? Кстати, оригинал с внуками и двумя собаками живет от него в трех улицах, но не представляет для нашего друга никакой ценности. Мечты, мечты! Порой они стоят больше, чем явь… Ну я полетел на крылышках любви! Не упусти Мефодия, нюня моя!
– Не упущу! – под нос себе сказала Даф.
– Твоя любовь – уж поверь мне на слово – на сопельке висит, волоском укрепляется! Нужна будет моя помощь – только свистни! Крылышки – и я твой!
– Нет! – твердо сказала Даф.
Суккуб сложил пальцы кольцом и посмотрел на Дафну сквозь дырочку.
– Так и быть! Дам тебе совет! – сказал он великодушно. – Настолько же хороший, насколько бесплатный. Когда мак станет коричневым или желтым, ты еще сможешь вернуть ему прежний цвет и вместе с ним любовь Мефодия… Что интересно?
– Как? – невольно спросила Даф.
Хнык воровато огляделся.
– Достаточно будет окропить мак коечем алым! – сказал он громким шепотом.
– Алым?
– Именно, нюня моя! Алым! А что может быть алее крови смертного? Только кровь светлого стража!
– Я не стану никого убивать! – с презрением сказала Даф.
– А никого убивать и не надо. Вполне хватит крови из твоего пальца… А когда мак вновь станет красным, приколи его к рубашке Мефодия около ворота. Не будет рубашки – сойдет и майка… Ну мне пора, светлая! Чмокичпоки!
– Чмокичпоки! – невольно улыбаясь, повторила Даф.
– Не скучай! Я тебе какнибудь приснюсь! Покапока, сладкая!
Суккуб сладко пошевелил пальчиками. Даф поежилась. Увидеть суккуба во сне – недобрый знак. Сон – их стихия. Во сне они выпивают силы и душу.
– Я сама тебе приснюсь, мой сладкий! – сказала Даф, не оставаясь в долгу.
Хнык передернулся, точно у него разом заныли все зубы. Кто каким оружием разит – тот того оружия страшится. Примерно так пугаются цыганки, слыша слова: «Я сама тебе погадаю!», произнесенные с нужным градусом убежденности. Обещание присниться суккубу действеннее любых проклятий. Суккуб, увидевший во сне светлого стража, долго потом не выберется из Тартара в человеческий мир.
Хнык растаял в воздухе. Даф некоторое время задумчиво рассматривала мак, вложенный ей в руку. Избавиться от него или нет? Достав флейту, Даф проверила мак короткой маголодией, которая уничтожила бы цветок, представляй он для нее непосредственную опасность. Однако мак благополучно уцелел. Он лишь поменял цвет, запылав еще ярче.
«Ага! Похоже, меня ктото любит! Интересно кто? Депресняк?» – с любопытством подумала Даф, покосившись на кота. Высунув страшный фиолетовый язык, он вылизывал заднюю лапу и, если любил ее, то в фоновом, чрезвычайно ненавязчивом режиме.
Поразмыслив, Дафна не стала выбрасывать мак, равно как не стала и вставлять в петлицу. Вместо этого она сделала нечто среднее, а именно сунула его в карман. Средний пусть всегда самый простой. Другое дело, что редко ведет в правильном направлении.
Голод, отогнанный на время вторжением суккуба, вновь вернулся и принялся настойчиво покашливать у Даф за спиной. Растущий организм требовал цемента и кирпичей для дальнейшего строительства себя, любимого.
«А не зайти ли мне к Эде Хаврону? Он тут гдето недалеко работает!» – подумала Даф. Карта Москвы подробно соткалась у нее в памяти со всеми потертостями на сгибах и пестротой мелких шрифтов на тех маленьких переулках, что были гораздо короче своих названий.
Однако волею судеб свидание с Эдей Хавроном состоялось позже и совсем даже не в «Дамских пальчиках». Пока же Дафну ждала еще одна встреча.

* * *

Отыскивая дорогу к Хаврону, Дафна начала петлять по переулкам. Первое время переулочки сохраняли какоето достоинство: чванились старинными домами, чугунными оградами посольств и идиллическими будочками с дремавшими в них милицейскими фуражками. Но по мере того, как Дафна удалялась от центра, переулки становились все ничтожнее. Мусорные контейнеры, прежде прятавшиеся по углам, теперь прыгали прямо в глаза. Из потрескавшихся стен домов коегде, дурея от собственной веселой наглости, торчали березки.
Когда же Даф, наскучив переулками, свернула во дворы, пошла уже полная околесица. Между сверкавшими иномарками ржавели заброшенные мастодонты, сгнившие колеса которых были неизменно подперты кирпичами. На подоконниках нижних этажей мирно лысели герани, и лишь новые водосточные трубы хорохорились, что, мол, мы тут в глуши, тоже не в рукав сморкаемся. Сложно было поверить, что это центр города.
Даф пересекла еще дватри переулка и вышла на оживленную улицу. Пока она отыскивала глазами синий прямоугольник вывески, соображая куда ей идти дальше, справа послышались выстрелы. Депресняк поджал уши. Пока воображению Даф рисовались всевозможные уголовноромантические картины на тему вооруженных до зубов гномиков, удиравших из банка с мешками денег, к ней, окутанный сизым дымом, подлетел мотоцикл. Это его глушитель – а точнее его отсутствие – производил оглушительные хлопки, которые Даф приняла за стрельбу.
Немного не доехав до Даф, мотоцикл мнительно чихнул и умолк. С мотоцикла торопливо слез широкоплечий великан. Когда он перекидывал ногу, на поясе блеснул ремень в форме руки скелета.
– Привет, Эссиорх! – сказала Дафна, переводя взгляд с мотоцикла на своего хранителя и с хранителя на мотоцикл. Она никак не могла определиться, чье появление поразило ее сильнее. Эссиорх как будто заслуживал больше внимания. С другой стороны, мотоцикл она видела впервые.
Подбежав к Дафне, хранитель недоуменно огляделся.
Его громадные ручищи были сжаты в кулаки. Но, увы, сражаться было совершенно не с кем. Разве что с обклеенной рекламными бумажками водосточной трубой, но она вполне могла дать сдачу, свалившись на голову.
– Где? – крикнул Эссиорх.
– Что «где»? – не поняла Даф.
– Враги! Я ощутил, что тебе грозит опасность, и сразу примчался. К сожалению, в дороге у меня заглох мотоцикл…
Даф присела на корточки, разглядывая то, что Эссиорх назвал мотоциклом.
– Мда… – сказала она. – Никогда бы не подумала, что из старого лома можно собрать такую чудную тачку для перевозки хлама! Та еще шутка пьяного Кулибина!
– Это не тачка! – оскорбился Эссиорх. – Мотоцикл отличный! За основу взят «Урал», а все остальное сплошная импровизация. Рама, например, переварена под жигулевское колесо. Денег сюда вложено немного, зато любви вагоны. А только любовь и имеет значение в определении истинной стоимости предметов… Жаль только, что батарея дохлая!.. А глушитель я сам снял.
– Ага, бывает… Эдя Хаврон тоже недавно снял дверцу от стиральной машины. Ему надо было достать чтото с верхней полки, и он додумался встать на дверцу ногой… Теперь стирают у соседки. Платят ей продуктами: по картофелине за каждую наволочку. Носки идут по отдельному тарифу, – похлопав мотоцикл по седлу, миролюбиво заметила Даф.
Эссиорх побагровел. Даф подумала, что додумайся ктонибудь дотронуться до его лба незажженной сигаретой, она вспыхнула бы сама собой.
– Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сам снял глушитель, – пылая гневом, сказал Эссиорх.
– Ладноладно… Разве я спорю? Депресняк, этот глушитель дядя Эссиорх открутил сам! Собственными ручками!.. Ему нравится ездить на мотоцикле так, чтобы все думали, что в городе идут боевые действия… Ойойой! Депресняк, караул! Дядя Эсиорх сейчас открутит мне голову! Я буду первым в мире светлым стражем, которого прикончил его хранитель!
Спохватившись, Эсиорх отступил на шаг назад и с ужасом уставился на свои руки.
– Хм… Я, кажется, погорячился!.. Так что с тобой стряслось? Где негодяй или негодяи, которые на тебя напали? – спросил он убитым голосом.
– Негодяи ушли, презентовав мне цветочек! – пояснила Даф, демонстрируя Эссиорху мак.
Тот взял его, критически осмотрел, повертел в пальцах и, пожав плечами, передал Дафне. Мак остался красным.
– Признаться, я ожидал иного, – сказал Эссиорх.
– Чего именно? И почему ты сказал «негодяи»? Это ведь был всегонавсего суккуб. С ним бы я и сама справилась, – спросила Даф.
– Один суккуб? Неужели? Ты уверена? – недоверчиво уточнил Эссиорх.
– Да. Я отлично считаю до одного. Ни разу еще не ошиблась, – похвасталась Дафна.
Эссиорх отошел к мотоциклу и ручищами провел по лицу, точно пытаясь привести мысли в порядок. Когда он отнял ладони, на лице у него остались следы машинного масла.
– Ну не знаю я, не знаю! У меня было прозрение – это особое чувство, доступное лишь хранителю – что тебе грозит смертельная опасность. Рядом с суккубом мог прятаться ктонибудь еще? Возможно, суккуб попросту отвлекал тебя? А?
Дафна честно попыталась припомнить, но так ничего и не припомнила.
– Кто его знает? Не исключено. Суккуба я проверила руной, вроде он был чистый. А больше я магической активности не сканировала… Както не догадалась! – призналась она.
– Вот видишь! – сказал Эссиорх, грозно, точно пистолет, наставляя на ее палец. – О небо, с какой деревенщиной мне приходится иметь дело! Ее чуть не прибили, а она все проморгала!
– Ладноладно… Нечего меня с прахом смешивать! Меньше надо глушители отламывать! Был бы рядом со мной и все дела!.. Ты кого вообще охраняешь? Меня или свой трехколесный велосипед? – огрызнулась Даф.
Страж пристыженно замолк. Упрек был обоснованным.
– Эссиорх! Еще вопрос. У тебя деньги есть? – продолжала Дафна.
Хранитель посмотрел на нее с возмущением.
– Что за вопрос? Разумеется, нет. С каких это пор явившимся из Прозрачных Сфер выдают командировочные?.. Зачем тебе деньги?
– Я хочу есть. Просто до жути. Мое тело надумало расти. Порой мне кажется, что я и Депресняка бы съела, будь у меня подходящий соус, – призналась Даф.
Два красных глаза с укором уставились на нее.
– Утихни, кошмар практикующего ветеринара! Без обид! Это был такой речевой оборот, – заверила его Даф.
Страж задумался, разглядывая переднее колесо своего мотоцикла. У Дафны возникло подозрение, что думает он совсем не на высокие темы.
– Ау! – напомнила она. – Ребенок голодает!
– Да уж. Голод не тетка. Он дядька. Сердитый дядька с вилками вместо зубов, наждачным языком и кипящим желудком, – важно изрек Эссиорх, неохотно отворачиваясь от мотоцикла. – А ты не пыталась найти гденибудь старую железку и превратить ее в золото?
– Издеваешься? – спросила Даф. – Любая магия преображений под контролем у златокрылых. Мне както не очень улыбается, чтобы меня накрыли. Я ведь еще в розыске?
Эссиорх уныло кивнул.
– Боюсь, пока эйдос Буслаева в подвешенном состоянии и не достался ни свету, ни мраку, ничего изменить не удастся.
Прозрачные Сферы не рискнут вмешаться, чтобы своим заступничеством не засветить тебя мраку. Так что златокрылые продолжают искать тебя. Для них это дело принципа. Пуплия и Руфина любили, а ведь именно ты лишила их крыльев.
– Вроде того… – сказала Даф невесело.
Эссиорх хотел ободряюще погладить ее по голове, но покосился на Депресняка и вместо волос Дафны погладил сидение своего мотоцикла.
– Пожалуй, коечто я всетаки могу для тебя сделать, – решился он, касаясь своих серебряных крыльев.
Перед носом у Даф материализовался поднос с едой: жареная картошка, хрустящие куриные окорочка, соленые сухарики, тарелка с сушеными кальмарами и большой стакан с апельсиновым соком.
– Ну как? Можешь сесть вон там! Помоему, подходящая скамейка. Мамаши с детьми, влюбленные и старушки отсутствуют, – сказал Эссиорх, оглядываясь и производя разведку местности.
– Ты его купил? Чтото я не видела, как ты расплачивался, – произнесла Даф с сомнением. Своровать обед у лопухоидов она могла и сама. Другое дело, что это не лучшее занятие для светлого стража. Каждый поступок такого рода – как минимум одно потемневшее перо.
Эссиорх удрученно поцокал языком.
– Нет, я не платил. Но меня оправдывает, что это был неудачливый обед, – сказал он.
– В каком смысле неудачливый? Помоему, вполне такой удачный обедик, – сказала Даф, созерцая поднос и его содержимое.
– О, Прозрачные Сферы! – воскликнул Эссиорх в ужасе. – И чему тебя учили десять тысяч лет? Разве вы не занимались предсказанием судеб простейших предметов?
– А что должны были? Наверное, я в это время болела, – легкомысленно заверила его Даф.
– Ну и слабое же у тебя здоровье! Предсказание судеб проходят триста лет и еще семьдесят лет отводится на повторение!
Даф это не слишком впечатлило.
– Не занудствуй! – сказала она. – А то снова буду поливать грязью твой мотоцикл!.. Так что с обедомто? Почему он неудачливый?
– Речь идет о прозрении судеб. Согласно теории всеобщего пространства, поднос с этим обедом должен был грохнуться около кассы, когда хозяйку окликнул бы ее приятель. Хозяйка подноса подскользнулась бы и сломала себе лодыжку. Пока она лежала бы в больнице, ее четырнадцатилетняя дочь бросила бы школу, муж по ошибке выпил бы рюмку укуса и сжег бы желудок, а любимую собаку переехал бы грузовик. Теперь всего этого не случится… Так что, рассуждая логически, я сделал доброе дело.
– То есть ты мало того, что прикарманил обед, еще и сделал доброе дело? Сразу виден подход светлого стража: совместить полезное с приятным и при этом не остаться внакладе! – насмешливо уточнила Даф, запуская в апельсиновый сок трубочку.
– А ну отдай!.. – рассердился Эссиорх, вскакивая и пытаясь отнять у нее поднос. – Свинья неблагодарная! Отдай сейчас же!
– Не надо! Ой!.. Всевсевсе! Больше не буду! – переполошилась Даф, закрывая поднос своим телом.
Негодующе сопя, Эссиорх убрал руки.
– Ты рассуждаешь как темная! Барышня, вы уверены, что ничего не напутали? Что проходили обучение не в Тартаре, а в Эдеме? – спросил он с гневом.
– Замяли! – отмахнулась Даф. – Как бы там ни было, а ты спас меня от голодной смерти. Пошли прикончим твой обед, пока он снова не надумал свалиться под ноги бедной женщине, у которой родственники склонны пить укус и бросать школу.
Даф взяла куриный окорочок и почти откусила от него, когда перед ее глазами мелькнула когтистая лапа. В следующий миг окорочок попросту исчез.
– Опаньки! Комуто не хватило вороны! Это уже наглость, молодой человек! Еще большая наглость будет, если кости от этой курицы обнаружатся потом у меня в волосах, – сказала Дафна.
Они заняли скамейку. Пока Даф расправлялась с картошкой, окуная ее в кетчуп, Эссиорх подкатил мотоцикл и поставил рядом. Даф на всякий случай отодвинулась. Она опасалась, что мотоцикл сорвется с подставки и отдавит ей ногу. Учитывая общую неудачливость ее хранителя, это был более чем вероятный исход.
– Помоему, ты чаще сам катаешь свой мотоцикл, чем он катает тебя, – заметила Даф.
– Неправда! – возмутился Эссиорх. – У нас с ним договоренность. Он глохнет строго на светофоре. Но довольно послушно заводится, когда потом его разгоняешь.
– А твой мотоцикл – он тоже неудачливый мотоцикл? Или ты его банально угнал?
– Обижаешь, – сказал Эссиорх, негодуя. – Сегодня вечером на этом мотоцикле должны были увезти чужую жену. А еще два дня спустя его должны были угнать, ограбить обменный пункт и утопить мотоцикл в болоте за городом. Какой вандализм! Какое жестокое обращение с мотоциклами!
– Но теперь, конечно, всего этого не случится. Ты опять сделал доброе дело, не так ли? – поинтересовалась Даф.
Эссиорх закашлялся. Было похоже, что вопрос ему не слишком понравился..
– Кхкхх… Ну как тебе сказать… – промычал он.
– Так и скажи, как есть.
– Ээ… ну… Вообщето, если честно, реальность изменится мало. Обменник ограбят на «Жигулях» пятой модели, а чужую жену увезут на метро.
Причем за карточку на проезд она заплатит сама.
– Но мотоцикл в болоте не утопят?
– Разумеется, нет. Пусть только попытаются! – произнес Эссиорх с вызовом.
Даф доела картошку и разочарованно захлюпала трубочкой в пустом стакане с соком. Депресняк тем временем разобрался с солеными кальмарами. От обеда остался один поднос, не представлявший гастрономического интереса.
– Значит, чужую жену увезут на метро! Фи, как неромантично! Похищением на мотоцикле эта дамочка худобедно гордилась бы, а теперь будет только фыркать! – сказала Даф. Эта мысль беспокоила ее уже минуты две.
– Это ее проблемы! А вообще пусть скажут спасибо. Рельсовый транспорт гораздо безопаснее колесного! – сурово парировал Эссиорх. Свой мотоцикл он явно собирался отстаивать от всяческих поползновений.
– Да ну, фигня это все! – сказала Даф, успевшая уже попасть под вербальное обаяние Эди Хаврона.
– Что такое фигня? – непонимающе спросил Эссиорх.
– Ну, фигня – это типа… мм… лабуда, – авторитетно пояснила Даф.
– А что такое лабуда?
– Лабуда – это фигня! Чего ты, не понимаешь, что ли? – сказала Даф не менее авторитетно.
Она готова была к новым вопросам, но ее хранитель уже утолил любопытство и только протянул глубокомысленно: – Ааа!
Тема была исчерпана.
Мимо них, перескакивая в панике через скамейки, промчалась группа фанатов человек в пятнадцать. За ними в некотором отдалении неслась другая толпа, человек в пятьдесят.
– Как замечательно! – сказал Эссиорх одобрительно. – Вместо того, чтобы сидеть перед телевизором, эти юноши занимаются спортом.
– Ты уверен, что спортом? – усомнилась Даф.
– А чем же еще? У тебя есть другие предположения?.. Молодцы, друзья, удачи вам в вашем групповом забеге с препятствиями!
Первая группа фанатов пробежала, и на Даф с ее хранителем нахлынула другая, более многочисленная. Не разбирая дороги, она ломилась прямо по скверу, заскакивая на автомобили. Скамейка, на которой сидели Дафна и Эссиорх, была опрокинута. Оба вынуждены были вскочить.
– Эйэй, друзья! Не уроните мой мотоцикл! – всполошился Эссиорх, цепляясь за руль своего железного лошака.
Один из преследователей мимоходом попытался сгрести с плеча у Дафны Депресняка, но с воплем отдернул руку. В пяти свежих царапинах медленно проступала кровь. Депресняк задумчиво облизал когти, определяя уровень гемоглобина.
Первая группа фанатов добежала до переулка, где внезапно получила солидное покрепление человек в сто. На минуту схлестнувшись, толпы поменялись ролями. Теперь первая толпа преследовала, а вторая удирала.
И снова обе толпы промчались мимо удивленных стражей. На этот раз у Даф и Эссиорха, правда, хватило ума прижаться к стене дома.
– Пожалуй, я съезжу посмотрю, куда они бегут! Какой задор, какая экспрессия! Уверен, для меня это будет познавательно. Пока, Даф! – сказал Эссиорх.
Он снял мотоцикл с подставки и побежал, толкая его. Затем, ловко запрыгнув в седло, включил передачу и умчался, стреляя, окутанный сизым дымом.
– Возьму мозги напрокат. Б/у не предлагать! – сказала Даф ему вслед. Ей представилось, что она дает объявление в газету.
Ее стражхранитель был непроходимым идеалистом. Однако Дафне это даже нравилось. Каждому достается тот хранитель, которого он достоин.

* * *

Распрощавшись с Эссиорхом, Даф, более или менее заморившая червячка, решила не искать больше Эдю Хаврона, а просто пройтись. Однако внезапно Депресняк зашипел, сорвался у Даф с плеча и, на бегу стараясь высвободить изпод комбинезона крылья, нырнул в подворотню. Первой мыслью Дафны было, что он увидел собаку. Второй, что встретил большую и светлую любовь, семьдесят пятую по счету, которая непосредственно предшествует мимолетной семьдесят шестой и неповторимой семьдесят седьмой.
Она кинулась за Депресняком, но сразу за подворотней с одной стороны помещался дом, а с другой – красный кирпичный забор неведомой фабрики. Не пытаясь перебраться через стену, кот скользнул в лаз и исчез, оставив хозяйку в замешательстве.
«Бегство перегревшихся котиков! Когда отправляешь мозги в починку, выписывай квитанцию на возврат!» – подумала Дафна.
Она решилась было последовать за котом, использовав магию прохождения сквозь предметы, но вовремя вспомнила, чем это чревато. Весь недавно съеденный обед, как это не малоэстетично, остался бы на стене снаружи, ибо обыденное, немагическое по природе своей вещество, не обладает способностью проходить сквозь предметы.
Всерьез Даф не беспокоилась. Депресняк убегал от нее такое количество раз, что это тяготело уже к дурной бесконечности. Один раз он пропадал двенадцать лет. Правда, случилось это в Эдеме, а не в мире лопухоидов. Однако и здесь волноваться было не о чем. Дафна не завидовала той машине, под которую он попадет, той собаке, которая попытается его придушить, и тому камикадзе на службе у города, который попытается затолкать Депресняка в котоловку.
Все же расставаться с котом ей не улыбалось.
Крылатые коты, пусть даже со скверным характером, на дороге не валяются. Дафна хотела перелететь через забор и схватилась уже за рюкзачок, чтобы в нем не запутались материализовавшиеся крылья, когда внезапно испытала острую, непонятного происхождения тревогу. Тревога была гораздо более сильной, чем в случае с суккубом. Если тогда речь шла лишь о размытом беспокойстве, то сейчас Даф просто места себе не находила. Сердце дважды прыгнуло, точно на резинке, а затем, осмелев, пропустило два такта.
«Беги! Прячься! Сделай чтонибудь! Ааа, мама, заставьте эту соню соображать быстрее! Ее же прикончат и меня вместе с ней!» – в панике вопил ее внутренний голос.
Дафна послушалась. Она выдернула из рюкзака флейту и, сосредоточившись, чтобы не сбиться, выдохнула маголодию невидимости. Вначале невидимым стало тело, а чуть погодя и одежда. Один только рюкзачок болтался в воздухе вечным памятником упрямству.
Но внутренний голос Даф на этом не успокоился, требуя чегото еще. Метнувшись к детской песочнице, Дафна забралась в нее и легла, укрывшись за свежеоструганным деревянным бортиком. Глупый это был поступок или нет, она не задумывалась, веря тому, что вело ее.
«Не понимаю, почему интуиция не включена в реестр основных чувств? Светлый страж без интуиции – это мертвец, стоящий в очереди на захоронение! Зарубите это себе на носу, птенчики мои, и пусть у вас на память останется шрам!» – любила повторять Эльза Керкинитида Флора Цахес.
Слово «шраммммммм» она произносила так грозно и так при этом грохотала, что с груш добронравия осыпались недозрелые плоды. Возможно, у Шмыгалки был непростой характер, но свой предмет она преподавала прочно. Хороший учитель, как известно, это вдохновенный зануда, не допускающий даже мысли о своем занудстве.
И вот уже почти минуту Даф, одна из жертв упомянутого обучения, лежала животом на влажном песке, от которого пахло кошками. Судя по некоторым осязательным признакам, кошками немагическими. Из песка у нее перед носом торчал раздавленный, с подтеком никотина фильтр. Даф брезгливо кривилась. Ей хотелось отползти, но она не решалась. Внутренний голос требовал полной неподвижности. Более того, он даже хотел, чтобы она уткнулась лицом в песок и чуть ли не зарылась в него, но на это Даф пойти уже не могла. Нетушки! Не надо отнимать у страусов их хлеб.
С того места, где она пряталась, Дафна прекрасно видела подворотню – ту самую, в которую недавно вбежала вслед за котом. Именно оттуда исходила опасность; ею тянуло, точно сквозняком. В подворотню никто не входил. У мусорного бака, не отходя от кассы, кормились, ворковали и женились голуби. Ветер полоскал пододеяльник, сохнущий на балконе третьего этажа. На пододеяльнике были толстые лупоглазые бегемоты синего цвета. Когда ткань раздувало ветром, казалось, что бегемоты вотвот градом посыплются с балкона.
«Как можно укрываться таким пододеяльником?.. Гадость какая! Еще бы повесившимися сусликами украсили!.. Ааааа! Надоело! Я сейчас корни пущу, если буду и дальше лежать!» – подумала Даф к середине третьей минуты.
Ее теперешнее положение отдавало идиотизмом. Три минуты подряд прятаться в песочнице, созерцая художественно прикопанные окурки. И все это, руководствуясь неосознанной тревогой. Даф стало смешно. Захотелось встать и уйти. «Считаю до ста и, если ничего не происходит, сваливаю оплакивать свою тупость!» – подумала она и перевела взгляд, собираясь посмотреть наверх, на небо, проверяя, не блеснут ли там золотые крылья. И именно в этот миг страшная упругая сила вдавила ее в песок. Это был не взрыв, не вспышка, не огонь, не свет – это было нечто, объединившее все эти начала. У Даф мелькнула кошмарная, паническая мысль, что ей выжгли глаза. Боль, страх, пустота… Даф поняла, что ее атаковали магией разрушения. Тьма с белыми водоворотами вспышек затянула ее. Девушке показалось, что она раскололась на сотни маленьких кричащих Дафн, что ее вообще больше не существует.
«Говорили тебе, шляпе, лицом в песок! Кошечками брезговала! Ути, какие мы нежные! Получила?»
Возможно, внутреннему голосу стоило быть и повежливее, но с собой Дафна не церемонилась. Правило жизни номер один гласит: «Кто церемонится с собой, с тем не церемонятся другие».
Несколько томительных секунд спустя зрение стало возвращаться. Даф ощутила облегчение. Не ослепла! Ее спасло, что она посмотрела наверх, сместив взгляд. Но все равно пока она видела лишь контуры, силуэты, тени – не более. В странной пляске теней и бликов ей почудилось, будто камни в подворотне разверзлись, и из красноватого кирпича на дорогу вышагнул человек. Даф затаилась, опасаясь дышать, шевелиться, не решаясь изменить положение тела. Маголодии невидимости она больше не доверяла. В конце концов, та не помогла ей перед вспышкой.
Она скорее почувствовала, чем увидела, как неизвестный остановился, озираясь.
– Если ктото из светлых был здесь, его уже не существует. Уцелел бы только тот, кто спрятался в сосновом гробу, – произнес человек вполголоса и, повернувшись к Даф спиной, вышел из подворотни.
Под мышкой он нес длинный предмет, обмотанный мешковиной.
Голос искажался, прыгал, звучал то как фальцет, то как бас, и Даф не рискнула бы предположить, принадлежал ли он мужчине, девушке или подростку. «Ишь как подстраховался! Заклинание изменения голоса. Плюс магия отведения глаз, закрепленная руной лживости второго уровня. Видишь старушку или навьюченного ослика, а на самом деле это здоровенный циклоп, которому доктор для повышения гемоглобина прописал людоедство, или боевой единорог! – подумала она. – Эх! Москва становится до скучного потусторонним местом. Еще немного, и волшебников разведется столько, что лопухоиды станут достопримечательностью. Но почему же я уцелела?»
Решив, что убежище пора покидать, Дафна стала приподниматься, но больно ударилась обо чтото затылком. Дернулась и уколола плечо небрежно забитым гвоздем. Испуганно откатилась, вообразив невесть что, проехалась волосами по влажному песку, вскочила и… уткнулась взглядом в недавно оструганный бортик песочницы – две доски снизу и одна горизонтально для удобства отдыхающих мамочек.
Не кидай мамочке в глазки песочек! Ручки запачкаешь!
«А ведь песочницато сосновая! Доска сбоку и доска над головой!» – подумала Даф. Внезапно ей захотелось расхохотаться, упасть и, катаясь по песку, повторять: «Ну что, съели?»
Сообразив, что у нее начинается истерика, она больно укусила себя за руку. Боль привела ее в чувство.
Даф подошла к арке, оглядела ее и даже ощупала. Вернувшееся зрение сообщило, что перед ней штукатурка с веселым узором плесени, а под штукатуркой кирпич. Арка как арка. Вполне лопухоидная во всех отношениях. Наличие постоянного магического телепорта не подтвердилось. Значит, проход был временным.
Так вот какая смертельная опасность пригрезилась Эссиорху! У незадачливого хранителя приключился темпоральный сдвиг, и он прозрел угрозу, которая в тот момент еще не наступила. Если бы не появление суккуба, сбившее их с толку, помощь Эссиорха пришлась бы кстати.
Даф хотела уже выйти из арки, как вдруг увидела на асфальте темное пятно. Она присела. Провела пальцем. Поднесла палец к глазам и внезапно ей стало дурно, тошно и противно. Впервые так близко она столкнулась со смертью и предательством. Даже то, что она сама была на волоске от гибели, так сильно не потрясло ее, как этот маслянистый отпечаток…
Стражу света, даже неопытному, достаточно один раз увидеть кровь, чтобы понять, чья она и при каких обстоятельствах был нанесен удар. Лишь одного Даф не могла сказать: кто его нанес.

0

2

Глава 2 АХ ТЫ @ И ДРУГИЕ ЗВЕРИ

Заметив, что край пледа сбился, Ирка поправила его. Она предпочитала держать ноги закрытыми, даже летом, когда в этом не было необходимости. Так иногда удавалось на время забыть об их существовании. Но во время массажа, или переодевания, или когда она мылась в ванне – убежать от ног не удавалось, и они настойчиво терзали ее взгляд и душу – лишенные мышц, сине-белые, с выпирающими коленками, которые могли сгибаться только в руках массажиста.
Как же она ненавидела свое тело: безобразное, ненужное! Как ей хотелось вырваться и существовать независимо, вне плоти. Как она завидовала призракам, привидениям, которые свободно перемещались в пространстве, не завися от тела. Уж им-то не нужна была коляска. И синих кошмарных ног у них тоже не было.
Со временем Ирка привыкла и все чаще воспринимала свое тело как домик из коробок, раковину улитки, в общем, нечто, служащее временным обиталищем разума. Ноги же были досадной помехой, громадным хвостом динозавра, который ей приходилось таскать за собой, когда она по поручням, закрепленным вдоль стен, перебиралась с коляски на кровать или устраивалась в кресле у компьютера.
Порой, засидевшись за книгой или за монитором до середины ночи – Бабаня не слишком настаивала на режиме, ей было попросту на него плевать, – Ирка так уставала, что существовала почти вне тела. Во всяком случае, едва уже вспоминала о нем.
, – думала она, засыпая, хотя, разумеется, не была лично знакома с почтенным функционером с Лысой Горы.
Весь день она читала – пирамида книг порой вырастала до середины колеса коляски и даже выше. Ее миром было фэнтези – сотни реальностей, иногда жутких, иногда заманчивых, иногда готически строгих, в приглушенных молчаливых красках. Но все они, даже самые тусклые, все равно были лучше действительности. В результате в мечтах Ирка проводила большую часть жизни. О драконах, кентаврах, грифонах, химерах, заточке мечей и устройстве арбалетов она знала так много, как может знать только человек, ничего этого не видевший и не державший в руках. При допущении, конечно, что все это в минимальном объеме знали авторы, из книг которых она получала информацию.
Школа ее особенно не напрягала, поскольку училась Ирка экстерном. Ей помогали бабушка (в основном служившая морально-волевой дубинкой) и два учителя, с которыми она встречалась по пять-шесть раз в месяц. Уроки с каждым годом отнимали все меньше времени. Порой Ирке казалось, что, стоит ей взглянуть в учебник, она уже заранее знает ответ. Все было просто, логично и… скучно. Тоскливее же всего было записывать в тетрадь и без того ясные ей ответы. Разжевывать элементарные составляющие, все эти скобочки, степени, промежуточные действия и прочие костыли мысли. Раскрывать формулы там, где она разумом перепрыгивала через две-три ступеньки. Под конец, наскучив соблюдать тоскливые школьные условности, Ирка забросила занудные записи и ограничивалась тем, что сразу записывала ответ.
Первое время учителя негодовали, утверждали, что она заглядывает в
и, по выражению самой Ирки,
. Однако так продолжалось до тех лишь пор, пока она не решала одну-две дюжины задач в их присутствии. Тогда учителя переставали изумленно повизгивать, и в их глазах появлялось недоумение людей, которые не желают отказываться от выгодного репетиторства, однако в глубине души недоумевают, чему тут еще можно учить.
Экзамены за девять классов Ирка уже сдала. Еще два класса, проглоченных экстерном, и можно будет поступать в институт. Но Ирка особенно не спешила. Интуиция подсказывала, что семнадцати-восемнадцатилетние однокурсники не будут воспринимать ее всерьез, а лишь как забавную говорящую зверушку. А раз так, то студенчество, пускай даже в усеченном колясочном виде, будет безнадежно перечеркнуто.
Этим вечером, когда Бабаня, зевая, кроила в своем ателье маршальский мундир для театра, Ирка была дома одна. И, разумеется, сидела перед компьютером. Компьютеры – большой и ноут – были включены у Ирки даже ночью и, случалось, пугали Бабаню звуками аськи.
Внезапно из кухни донесся странный звук, упал стул. Звякнули тарелки. Повисла на шнуре и закачалась, царапая стену, подставка для чайника. А в следующее мгновение Ирке показалось, что она услышала стон. Вполне реальный. Человеческий.
Как всякий компьютерный человек, Ирка мыслила пальцами и пугалась тоже пальцами. Вот и сейчас, прежде чем всерьез запаниковать и забить тревогу, она машинально напечатала:
Rikka: Ко мне кто-то забрался на кухню!
Anika-voin: Ага! Хотят украсть твой антикварный холодильник!
Miu-miu: бежит на помощь, но по дороге останавливается сделать бутербродик
Rikka: Я серьезно! Там кто-то стонет!
Miu-miu: жует бутербродик.
Anika-voin: А вдруг к тебе пришел какой-нибудь хж с бензопилой? Интересно, бензопилы работают от розетки?
Miu-miu: Не-а, вряд ли!..
Rikka: Идиоты!
В то время, как она напечатала
, стон на кухне повторился. Реальность происходящего, наконец, добралась до Иркиного сознания. И ей действительно стало жутко. В конце концов, второй этаж не десятый. Бабаня много раз предупреждала, что с улицы может забраться вор, а если не вор, то какой-нибудь подвыпивший кадр, которому взбрело в голову попить воды из-под крана.
И вот это случилось. Ирка поняла, что сидела у компьютера без света, а раз так, то воры могли подуть, что в квартире никого нет. На кухне давно было тихо, но Ирка каким-то истинным, природным ощущала, что это ложная тишина. Там, в темной, неосвещенной кухне, кто-то притаился. Кто-то вполне реальный. Она принялась звонить бабушке мобильному, но Бабаня не отвечала. Ее мастерская находилась в полуподвале с такими толстыми стенами, что мобильник принимал только, когда она случайно оказывалась у окна.
Решив, что самое разумное будет выбраться к соседям, Ирка стала быстро крутить колеса коляски, а монитор все вспыхивал, выплевывая новые строчки.
Anika-voin: Эй, ты чего? Взбесилась?
Miu-miu: Куда она делась?
Anika-voin: А если на нее, правда, напали? Вызовем милицию?
Miu-miu: Ага! Позвоним и скажем:
и смылась куда-то>. И представимся: Anika-voin и Miu-miu.
Anika-voin: Ты болван! (берет пулемет и стреляет).
Miu-miu: защищается сковородкой.
Anika-voin: Скороводку пули пробьют,
Miu-miu: Фигушки. Смотря какая сковородка.
Ирка торопливо перемещала рычаги, приводящие в движение колеса. Коляска ехала в полумраке коридора почти бесшумно, но Ирке чудилось, что ее выдают удары сердца – гулкие, хаотичные, точно внутри располагался обтянутый кожей бубен. Она угадывала уже входную дверь, которая была темнее стен. Открыть замок, затем засов, толкнуть дверь вперед – ни в коем случае не сильно, чтобы она не ударила о стену – и осторожно выехать. Вставить снаружи ключ, провернуть на один оборот – и тогда тот, кто в кухне, не сумеет последовать за ней. Она окажется в безопасности и доберется до соседей. Правда, самое страшное впереди: от кухни до двери ведет короткий коридорчик – шага в три-четыре, не больше. И дверь из кухни просматривается прекрасно. Одна надежда на мрак. Если глаза того, кто забрался на кухню с более светлой улицы, не привыкли к темноте, у нее есть шанс. Повторим еще раз: замок – засов – вытащить ключ – выехать – вставить снаружи ключ – закры…
Но прежде чем цепочка завершилась, мир дрогнул. Ладонь потеряла рычаг, натыкаясь повсюду лишь на резиновую упругость шины, а в следующий миг теплый линолеум ударил Ирку по щеке. Ирка лежала, недоуменно созерцая перевернувшийся мир. В голове гудело. Она слишком поздно сообразила, что зацепила край обувного шкафа, который обычно старательно объезжала. Темнота из друга стала врагом.
Понимая, что шумом безнадежно выдала себя, Ирка торопливо поползла и, как улитка раковину, потащила за собой коляску. Ее бесполезная предательская ступня – как же Ирка ее ненавидела в этот момент! – разумеется, угодила между спиц.
Покачнулась обувная полка, успевшая войти в заговор с коляской. Весело запрыгали убранные на лето зимние ботинки. Вещный мир разом обиделся и восстал на Ирку. Выглядело это трагикомично, на пересечении готики и обычного житейского фарса. На кухне вдруг вспыхнул свет. Он был мало похож на электрический. Голубоватый, настойчивый, гораздо более яркий, он рвался наружу и освещал коридор. У Ирки заболели и заслезились глаза. Мир запестрил полосками крашеных стен (Бабаня ненавидела обои), заморгал легкомысленными вазочками на деревянных полках:
«Ну вот! Теперь точно всё!» – подумала Ирка, понимая, что, лежа, да еще прикованная к коляске, никогда не дотянется до замка.
Приподнявшись на руках, она тревожно заглянула в освещенную кухню, ожидая увидеть приземистую мужскую фигуру с ломиком, фонарем и большим мешком. Так она почему-то представляла себе квартирных воров. Но действительность потрясала больше любой наивной фантазии.
У стола среди осколков посуды лежала белая волчица. Обращенный к Ирке бок зверя был в крови. Волчица смотрела на Ирку изучающе, без ярости. В глазах зверя застыла тоска.
– Привет! А… а… а я вот тут ползу! – зачем-то сказала Ирка.
Верхняя губа волчицы приподнялась, обнажив
длинные желтоватые клыки. Из раны продолжала течь кровь. Большими каплями она сбегала по намокшей шерсти.
– Тебе больно? Бедная, бедная моя! – проговорила Ирка, соображая, где волчица могла получить рану.
Порезалась, прыгая через стекло кухни? Но кухонное стекло выглядело целым. Откуда вообще мог взяться волк, да еще и альбинос, в городе, на втором этаже, при целом стекле?.. Но это все второстепенно. Многие вещи полезнее воспринимать как данность.
Жалея зверя, Ирка попыталась подползти к нему, подтягивая руками непослушное тело. О том, что испуганная, страдающая волчица может броситься, она не задумывалась. Слишком много ума было в печальных глазах зверя. Когда же, вскинув морду, волчица завыла, ее вой, негромкий, прерывистый, сразу оборвавшийся, походил на человеческую речь. Точно волчица хотела произнести нечто, но, не получив ответа, осознала тщетность своей затеи. Она попыталась встать, но не сумела. Задние лапы зверя так и не оторвались от пола, и она тяжело упала грудью на линолеум.
Так они долго лежали на полу. Две калеки – человек и зверь, в равной степени беспомощные. Разве что для Ирки беспомощность была привычна, волчица же, похоже, столкнулась с ней впервые. Ирка говорила какие-то одобряющие, отрывистые, не очень связные слова, а волчица то негромко рычала, то выжидательно смотрела на нее.
Наконец, изогнувшись, Ирке удалось высвободить ногу и избавиться от коляски. Без коляски Ирка тащила непослушное тело по линолеуму гораздо резвее. Волчица понимающе наблюдала за ней, не пытаясь сдвинуться с места. Изредка она поворачивала голову и лизала рану. Однако та была слишком глубока, и зверь лишь растравливал ее языком.
– Не трогай ее! Надо чем-то заклеить или позвонить в ветеринарку, если только эти дураки не будут стрелять в тебя снотворным. Погоди, я только… Блин, я же до стола не дотянусь, – бормотала Ирка, надеясь звучанием голоса успокоить волчицу.
Ирка почти доползла до стола, когда голубоватый странный свет померк, загадочным образом свернулся спиралью и окутал волчицу. Волчица завыла, и вой ее, становящийся с каждым мгновением все тише, был воем смерти. Она положила морду на лапы, продолжая смотреть на Ирку. Вой перешел в хрип и смолк, взгляд помутился и остекленел.
Ирке чудилось, что она бредит. Тело мертвого волка менялось. Свалявшаяся шерсть с пятнами крови все больше напоминала перья. Морда с оскаленными клыками превратилась в белую птичью голову с клювом. И вот посреди кухни, силясь взлететь, забился лебедь со сломанным крылом. Кухня была тесной для огромной птицы. Здоровое крыло цепляло стол. Наконец, обессиленный, лебедь перестал бить и, вытянув шею, издал горловой жалобный звук, снова это походило на речь.
– Я не понимаю! – беспомощно сказала Ирка.
Она уже не подползала ближе – застыла в метре-двух от лебедя, ощущая, что и это еще не конец превращению. И не ошиблась. Внезапно тело лебедя зарябило, теряя очертания. Серебристые искры обжигали Ирке лицо. Спасая глаза, она закрыла его руками. Когда же, щурясь, решилась выглянуть, то увидела молодую женщину в длинном белом одеянии, полусидевшую на полу. Ее ключица была разрублена страшным ударом. Женщина истекала кровью.
Обращаясь к Ирке, она хрипло произнесла что-то. Ирка замотала головой, показывая, что не понимает. Строгое, классически красивое лицо женщины исказила легкая досада.
Не понимает…
– Не бойся меня! Я лебединая дева, – повторила она уже по-русски.
Голос ее звучал гортанно и отчужденно. Было в что-то и от воя волчицы, и от трубных звуков лебедя.
– Лебединая дева? – переспросила Ирка.
– Порой нас называют валькириями. Скоро я уйду совсем. Он застиг меня врасплох. Я думала: он слаб, и ошиблась. Это я оказалась слаба. Меч нанес мне рану, от которой мне уже не оправиться. Две мои сущности – лебединая и волчья – уже погибли. Теперь смерть подбирается к последней…
Ирка подползла к валькирии. Она едва верила в реальность происходящего и то и дело взглядывала вниз, туда, где ее обкусанные ногти царапали линолеум. Логика была такая: ногти на пальцах настоящие, линолеум с шелухой от лука тоже более чем реален. Шелуха и валяющийся под столом очечник Бабани слишком подробны для сна. Но особенная свобода и творческая беглость, пропускающая незначащие детали – та самая смелая беглость, которая всегда сопутствует сну, не исчезали, сбивая Ирку с толку.
– Кто ранил тебя? – спросила она, отложив на время мысль, реально ли то, что она видит, или это подглючивают прописанные позавчера новые таблетки.
Валькирия строго взглянула на нее. В ее усталых, то и дело меняющих цвет глазах было что-то пронизывающее, потустороннее. Странная сила, власть и мудрость. На стене за спиной лебединой девы Ирке смутно чудилась тень огромных весов. Разверзались миры. Из праха созидались вселенные. Судьбы сплетались и расплетались точно золотые волосы в косе.
Наконец валькирия отвернулась. Тень весов исчезла. Стена узорного кафеля предстала перед Иркой во всей своей тоскливой пошлости, мельтеша свеклой, морковками и прочей идиотической ботвой.
– Не старайся узнать. Пока ты не готова. Твое время еще настанет!
Дева закашлялась. В уголках губ выступила кровь.
– В узоре рун Жутких Ворот существовала единственная погрешность. Одна из рун была не закончена, и он сумел, завершив ее, превратить в собственную противоположность… Бежать было невозможно, но он послал наружу свое дыхание. Я стояла снаружи, но ничего не увидела. Это моя вина, ибо я была его стражем в это столетье. Его дыхание вселилось в тело посланца, и он ранил меня мечом, который разит даже бессмертных. Некогда это был меч света, и даже теперь, пройдя множество рождений, сохранил власть над нами, его созданиями. Я не успела парировать удар. Слишком неожиданно было получить его от того, кто его нанес.
– В чье тело он вселился? – быстро спросила Ирка. Это знание почему-то показалось ей важным, хотя она не знала даже, кто этот он.
– Ты задаешь хорошие вопросы. Твой ум пытлив и беспокоен. Ты не из тех живых мертвецов, головы которых пусты, а глаза погасли раньше смерти. Думаю, я поступила верно, выбрав тебя…
Голос валькирии слабел. Зрачки теряли цвет, становясь почти прозрачными. Ирка внезапно осознала, что вместе с цветом зрачков из лебединой девы уходит жизнь.
– А если перевязать? Там у Бабани аптечка… – сказала она беспомощно.
Валькирия посмотрела на свою разрубленную ключицу и слабо усмехнулась.
– Раны, нанесенные этим мечом, не закрываются. Даже царапни он мне палец – я была бы обречена. Запомни главное о том, кого ты должна остановить! Тебе предстоит столкнуться не с ним даже, а лишь с его дыханием. Но и в нем достаточно силы, чтобы покончить с тобой. Он не имеет своей плоти, ибо она давно стала прахом, и ветер развеял ее. Его дух способен вселиться в любое из немногих подходящих тел, потеснив его владельца. Однако пока он находится в чужом теле, его возможности будут не больше тех, что имеет это тело. Для того чтобы атаковать всерьез, в полную мощь, он покинет его, и лишь тогда ты способна будешь сразиться с ним. Если же он не покинет тело, ты бессильна. Твое копье пронзит лишь человеческую плоть и его истинного хозяина, но не затронет того, кто скрывается внутри. Грех же безвинного убийства сделает тебя слабой, и ты ничего уже не сумеешь сделать.
– А как я узнаю его?
– Не сомневайся. Его невозможно не узнать. Когда его дыхание покинет тело, оно станет видимым даже в полдень. Это призрак всадника на рыжем коне. Сражайся с ним так, как ты сражалась бы с обычным всадником. Для твоего оружия призрак будет уязвим. Но опасайся его магии: она представляет для тебя угрозу, равно как и поразивший меня меч.
– А если он не захочет покидать тело? – резонно спросила Ирка.
– Тебе поможет Антигониус, если признает тебя своей хозяйкой, – ответила валькирия.
По ее бледному лицу тенью скользнула печаль:
– Возможно, удар меча не застиг бы меня врасплох, окажись Антигониус рядом. Он наделен даром предвидения, изгнания, прозрения истинной сущности и многими иными способностями.
– Кто такой Антигониус? – спросила Ирка. Валькирия неожиданно улыбнулась, согретая какой-то тихой приятной мыслью.
– Это самый деликатный вопрос. Лучше его не затрагивать лишний раз. Однажды домовой полюбил кикимору!.. Любовь, любовь! Кого только ты не ловишь в свои сети!.. Правда, это была не совсем чистая кикимора! Ее дедушка по матери был вампир, бабушка по отцу – русалка, а дедушка по отцу – леший!.. Кроме того, поговаривали еще о каких-то гномах и Белоснежке, но это сомнительно… – сказала она.
– И?.. – осторожно подсказала Ирка.
– Антигониус станет твоим слугой, союзником и советчиком. При благоприятном раскладе. Правда, с Антигониусом бывает тяжело. Порой без него гораздо проще, чем с ним, – признала валькирия.
Веселость уходила из нее вместе с жизнью. Ее глаза уже видели вечность.
– А я смогу позвать его? – спросила Ирка.
– Звать Антигониуса необязательно. Во всяком случае, делать это вслух. Порой достаточно правильно о нем подумать, – отвечала валькирия.
– А как правильно думать об Антигониусе? Валькирия покачала головой.
– Не могу тебе сказать. Ты должна понять сама. В противном случае ты никогда не найдешь с Антигоном общий язык. Уж больно странное существо… Теперь же поговорим о враге. О том, как ты найдешь тело, в которое он вселился…
Голос валькирии был едва различим. Паузы между словами увеличивались. Ирке приходилось подползать все ближе, напрягая слух.
– Ему подходят не все тела. Тел, которые могут принять его сущность, всего четыре в этом мире. Одно из четырех он не осмелится тронуть пока… Но лишь пока… Значит, искать надо среди трех оставшихся… – сказала валькирия. Кровь уже едва текла из раны. Лицо становилось серым.
«Она умирает!» – с внезапной ясностью поняла Ирка.
– Не тревожься! Полубоги не уходят без следа. Они не могут покинуть этот мир, не передав бессмертие и дар, – прочитав ее мысли, произнесла валькирия. – Возьми мой крылатый шлем!
– Шлем? – озираясь, повторила Ирка. Она не видела шлема.
Лебединая дева закашлялась. Кровь, прежде пузырившаяся в уголках губ, побежала по щеке. Ирка подползла к валькирии. Та, совсем ослабевшая, осторожно легла на спину, помогая себе здоровой рукой. Ее длинные светлые волосы разметались по линолеуму. Ирка невольно подумала, как странно они обе выглядят. Два получеловека – умирающая и калека – в кухне зауряднейшего из домов, на полу, залитом кровью, обсуждают судьбы мира и бегство непонятного существа из-за Жутких Ворот.
– Когда будет нужно – ты увидишь его и займешь мое место! Останови посланца, пока он не обрел силу… Не дай ему застать себя врасплох. Не повтори мою ошибку!
Каждое новое слово давалось валькирии с трудом, вместе со звуками выталкивая из горла кровь.
– У нас мало времени… Поклянись светом своего эйдоса, что принимаешь мой дар и понесешь его в вечности, пока не исчезнет твое дыхание. Без этого шлем не станет твоим.
– Но что такое эйдос?.. – осторожно спросила Ирка. Клясться тем, о существовании чего она не знала, представлялось ей неразумным. Что-то неуловимо шевельнулось у нее в груди, подсказывая ответ. – Клянусь! – подчиняясь порыву, сказала Ирка, но тотчас с сомнением добавила: – Но как я могу остановить кого-то… На этой идиотской коляске я даже по ступенькам не могу спуститься без бабушкиной помощи?
Губы валькирии дрогнули, попытавшись сложиться в улыбку. Слабым движением руки она приказала Ирке молчать.
– Это… не имеет… значения… Не отвлекайся на мелочи. Мы должны все успеть. Si fata sinant [1]. О немочи же не волнуйся. Я забираю себе твою боль! Твои шрамы на спине, твои мертвые ноги… Я принимаю их как ответный дар. Согласна ли ты передать его мне? – сказала валькирия.
– Да, – быстро сказала Ирка, остро ощущая все свинство такого ответа.
Лебединая дева заунывно пропела что-то.
Это пение невозможно было повторить. Оно было чем угодно, но только не человеческой речью. Рычанием тигра, воем волка, клекотом сокола…
Едва смолк последний звук, валькирия тяжело повернулась на бок. Ирка увидела, что ее белое одеяние окрасилось на спине кровью. Две длинных кровавых полосы прошли как раз там, где были шрамы у самой Ирки.
Ирка вскрикнула. Валькирия жестом запретила ей приближаться.
– Искупление! Наказание за то, что когда-то давно я совершила зло! – произнесла валькирия хрипло. – Ноша скорби и радости отмерена каждому наперед. Ничего не может исчезнуть просто так. Боль, исчезнувшая у одного, возникнет у другого. Я взяла твой груз – не более того.
– Но зачем? – крикнула Ирка, с невольной радостью ощущая, как теплеют ее ноги. Это было новое чувство, неясное, радостное. Словно по мертвому сухому дереву побежали весенние соки.
– Не благодари! Мне недолго нести чужую ношу. Мое солнце идет на закат, твое на рассвет, – усмехнулась валькирия. – Когда уходит одна валькирия – должна прийти другая. Вскоре твое тело обновится, раны зарастут… Наклонись! Ближе… Еще… Ты примешь мое последнее дыхание!.. С ним я передам тебе свою силу! Не думаю, что ты сразу получишь весь дар, но постепенно он придет к тебе… И самое главное: в этот миг не думай ни о чем постороннем! Твое сознание должно быть пусто и прекрасно, как хрустальный бокал. Это необходимо, чтобы началось перерождение…
Ирка хотела заявить, что представления не имеет, как принимают дыхание, но валькирия не слушала ее. – Si ferrum поп sanat, ignis sanat [2]. Sic vos поп vobis vellera fertis, oves. Sic vos non vobis mellificatis, apes. Sic vos nоn vobis fertis aratra, boves [3], – бормотала она.
Голос валькирии едва звучал, затихая. Ирка сосредоточилась. Она не знала, как принимают последнее дыхание, и боялась что-то сделать не так. Внезапно она увидела, как неясное розовое сияние окутало голову валькирии. От губ ее отделился нечеткий светлый призрак. Вглядевшись, Ирка разглядела миниатюрную фигуру женщины в шлеме, сияющем нагруднике, с копьем в руке. Превратившись в сладковатый дым, она скользнула к лицу девочки.
«Вот сейчас…» – подумала Ирка. – «Что я должна?.. Ага, не думать ни о чем постороннем. Представить себе хрустальный бокал?»
Она стала честно представлять себе бокал, но, как всегда бывает с воображением, оно упрямилось и вместо бокала представлялся стакан с разводами томатного сока на стенках.
Призрак женщины в шлеме приблизился к ее губам и замер, укоряюще качая головой и словно сомневаясь. Затем, начиная уже рассеиваться, он двинулся вперед. Помимо своей воли Ирка глубоко вдохнула, ощутив, как нечто неведомое слилось с ней и стало ее частью, Ирку вдруг охватил восторг, который она не считала нужным скрывать. На краткий миг она ощутила себя огромной, вобравшей все тайны земли, подземья океанского дна. Сплетенные клубки параллельных миров и тугие, строгие, подобные часовой пружине, спирали времени – все стало таким же естественным нее, как расположение комнат в квартире. Ирка рассмеялась, и смех ее пронесся над июльской Москвой внезапным раскатом грома. Мгновенный ураган взлохматил газоны, взметнул пыль на набережной, зазвенел вывесками, разбил несколько форточек, опрокинул столики в летнем кафе, запуржил старыми газетами. Лопухоиды останавливались, с тревогой щурились на ясное небо. Некоторые привычно проверяли в сумках зонтики, не зарыт ли в вещах, быстро ли откроется. И их движения были машинальны и точны, подобно тому, как воин проверяет, не застрянет ли в ножнах меч.
– Приветствую тебя, новая валькирия! Тише, тише! Не так резво! Прибереги магию! – услышала Ирка едва различимый грустный голос.
Опомнившись, Ирка перестала хохотать. Ощущение всемогущества исчезло. Ирка поняла, что напрасно расходовала силы, к которым следует прибегать по необходимости.
Перед ней на кухонном полу умирала от раны молодая женщина, отдавшая ей свои силы. Теперь, когда магия ушла, ее беспомощность проявлялась во всем. Особенно жалки были тонкие, слабые, нелепо подвернутые ноги. И столь же остро Ирка ощутила, что, несмотря на свое теперешнее могущество, не сможет помочь ей. Ощутив ее растерянность, лебединая дева слабо улыбнулась.
«И кто кого должен ободрять? Она дали сейчас сильнее меня духом!» – подумала Ирка со стыдом.
– Сейчас не время для слез. Превращаясь в волчицу или лебедя, будь осторожна. Этот дар очень редок. Я единственная из всех валькирий обладала им. Порой он удобен, но помни, что при этом часть твоего разума уходит и замещается разумом птицы или волка. Это не опасно, пока ты главенствуешь, но порой стихия может захлестнуть тебя. Всегда осознавай, где заканчивается твоя воля и начинаются желания зверя и птицы. Это чудовищно важно. Не забудешь?
– Нет.
– И еще запомни! Никто из тех, кто знал тебя прежде, не должен узнать тайны, кто ты есть на само деле. Ты не сможешь открыть им ее ни под пыткой, ни в минуту радости, ни в момент гнева… Отныне валькирия. Прежней Ирки больше не существует. Твое прошлое ведомо лишь тебе и мне.
– Да, но если так, то… – начала Ирка.
– Для своей бабушки ты по-прежнему будешь калекой, прикованной к креслу. Никто не в состоянии проникнуть в твою тайну, пока ты сама хранишь ее, – нетерпеливо сказала валькирия.
– А если не сохраню? – спросила Ирка,
– Если не сохранишь – тот, кто услышал ее, даже случайно, потеряет разум и умрет. И неважно, кто это будет: родственник, случайный знакомый или возлюбленный. Смерть не минует его.
– А Мефодию тоже нельзя сказать? – спросила Ирка неожиданно для себя. Она хотела произнести «А бабушка?», а вместо этого почему-то вылез Мефодий.
Вопрос вызвал у лебединой девы неудовольствие. И неудовольствие, как показалось Ирке, было связано именно с именем, которое та услышала.
– Ему тем более!.. Валькирия может открыться тому лишь, кому передает дар. А теперь прощай! Illi robur et aes triplex… [4] По телу валькирии прошла крупная дрожь, и внезапно оно исчезло. В воздухе повис веселый радостный звон, похожий на звук далекого колокола или на весеннюю капель, когда капли звонко падают на лист железа.
На полу возник серебристый шлем с литыми крыльями и стреловидным выступом, защищающим центральную часть лба и верх переносицы. Ирка осторожно коснулась шлема. Она услышала негромкий звон. Литые крылья колыхнулись, затрепетали ожившими перьями. Они стали тоньше, длиннее, воздушнее, утрачивая прежние мощные, немного давящие очертания. Ирка поняла, что шлем подстраивается новой хозяйке. Поняла, что он ждет ее.
Чувствуя, как дрожат пальцы, Ирка взяла шлем и надела поверх войлочного подшлемника. На это знаний хватило. Шлем без подшлемника надевают либо обладатели от природы мягких голов, либо лихие авторы фэнтези, мужественные герои которые натягивают с утра доспехи поверх семейных трусов и, нацепив уздечку, позевывая, ведут прогуливать по лугу поскуливающего от нетерпения боевого коня, который уже заранее нацеливается многоопытным лиловым глазом на раскидистый кустик.
Едва стреловидный выступ соприкоснулся с центром Иркиного лба, она вновь ощутила живой согревающий жар, который возник у нее в миг, когда она познала тайны земли и воды. Привычный мир лопнул, точно скорлупа яйца, снаружи которого оказалось что-то несоизмеримо огромное. Сознание оказалось не в силах сразу заполнить такой объем.
Ирка закричала. То, что она испытала, было сродни чувству человека, который считал, что он один в темной и мрачной комнате с паутиной. Все плохо и безотрадно.
И вдруг вспыхивают прожектора, и он видит, что стоит на арене цирка, полного смеющихся людей. То же, что прежде казалось серой реальностью, оказалось смешной фанерной декорацией, которую довольно было толкнуть ладонью, чтобы она опрокинулась.
Ощутив, что на лоб упали волосы, Ирка нетерпеливо отбросила их и внезапно поняла, что шлема на голове уже нет. Соскочил? Ерунда, не могло такого быть. Искать его глазами на полу она не стала. Ее не покидало ощущение, что крылатый шлем валькирии остался и не покинет ее, даже если придется ласточкой нырнуть в водопад. Есть вещи, которые потерять невозможно. Можно их только предать, изменив своему назначению.
Лишь одного Ирка сделать пока не решалась: взглянуть на ноги. Двигать ими она не пыталась, хотя и ощущала странное, незнакомое покалывание в ступнях.
«И долго ты будешь трусить? Вставай и иди, дрянь! Не можешь идти – ползи!» – подумала она и, закрыв глаза, попыталась шевельнуть большим пальцем. Шевельнула и так и не поняла: получилось у нее или нет – так велик был страх неудачи. Пот, холодный как вчерашний бульон, заливал лицо.
«Ну же! Ну! Так и будем лежать и ждать, пока Бабаня вернется и погрузит нас на колясочку? Вперед! Двигайся, дохлая лошадь!»
Рассердившись на себя, ненавидя ощущение страха как таковое, Ирка повернулась, с привычным недоверием уставилась на ноги и… вместо того, чтобы обрадоваться, помрачнела, заподозрив подвох.
Если прежде ее ноги напоминали обтянутые кожей кости скелета, то эти могли бы принадлежать модели. Сильные, ровные, смуглые. Идеальной формы колено. Бедро бегуньи или танцовщицы. Голень мускулистая, но не чрезмерно. Красивая стопа, послушные новые ноги, которые станут повиноваться любому желанию. Бегать, плавать, без отдыха занести хоть на девятый этаж. Будут сводить с ума, привлекать взгляды…
Ирке внезапно захотелось заплакать. Устроить истерику в духе театра драмы. Швырнуть что-нибудь в стекло кухни, чтобы оно брызнуло осколками, острыми, как обида, режущими, как разочарование. Что-нибудь в меру тяжелое, чтобы перед ударом в стекла оно успело описать в воздухе красивую дугу.
Она ощущала себя ребенком, который без разрешения заскочил в магазин игрушек, взял дорогую куклу и вертит ее в руках, зная, что сейчас прозвучит строгий голос и придется положить ее на место.
– Вот ты где? Хочешь, чтобы я всюду тебя искала? Я с тобой на улице поговорю!
Но секунды томительно текли, а грозный голос все не звучал. Старые мертвые ноги тоже не возвращались.
Ирка встала, пошатываясь. Встала и удивилась, что навык этого движения не позабыт и не утрачен. Сделала шаг, другой. Квартира показалась ей маленькой, непривычной, давящей. Дважды она в тревоге вскидывала голову, пока не поняла, в чем причина: она опасалась удариться о потолок. Она привыкла видеть квартиру с коляски или с кровати, и ощущение объема у нее осталось прежним, приниженным, колясочно-кроватным.
Ирка сжала и разжала пальцы. Они остались прежними, но на деле неуловимо изменились. Запас сил, который она чувствовала, не был запасом силы смертного. Ирка поняла вдруг, что стоило ей пожелать и она продавила бы стену дома ладонью, точно бумажную. Она ощутила ток крови – багровой, пьянящей, как красное вино. Свежие весенние силы бурлили в ней и рвались наружу.
Память прошлых воплощений, дремлющих магических умений захлестнула ее, но Ирка заставила память отступить, затаиться. Она почувствовала, что это знание пока опасно, так как может затопить ее собственное, пока не окрепшее сознание.
Ирка ощутила острый укол любопытства. Обойдя коляску, она вошла в ванную и сразу, не позволяя себе новых колебаний, посмотрела в зеркало.
Из забрызганного зубной пастой зеркала – Бабаня всегда чистила зубы с тем рвением, с которым оттирают кастрюли с пригоревшей пищей – на нее смотрело красивое юное лицо. Ирка и узнавала и не узнавала себя. Да, это была она. Но одновременно не она. Разница между прошлым и нынешним ее обликом была так велика, словно картину посредственного художника поправил гений. Все осталось как будто прежним – нос, лицо, волосы, но девушка в зеркале была иной.
Долго, очень долго Ирка разглядывала себя. Когда же каждая черта запечатлелась в памяти, она, подчиняясь неожиданному порыву, прищурилась и изменившимся зрением увидела лебедя и белую волчицу. Не тех, что умирали на ее глазах на кухонном полу, других, собственных, вобравших неуловимо черты самой Ирки.
И Ирка поняла, что в любое мгновение по первому желанию она сможет стать лебедем или волчицей. Однако пока она медлила, зная, что время ее не настало.
– Я валькирия! Лебединая дева. Дева-воительница! – крикнула Ирка в полный голос. Страх, что все может исчезнуть, улетучился. Все было незыблемо.
Зеркало брызнуло осколками. Некоторые прыгали в сток воды, другие – на пол. Ирка виновато посмотрела на покосившуюся деревянную раму.
– Извини, зеркало! Я просто дурында! Я забыла, что ты знало меня прежней! – сказала она и, перешагнув через осколки, вернулась в комнату. На мониторе компьютера, продолжавшем жить своей жизнью, вспыхивали новые строчки.
Anika-voin: Эй, Rikka, ответь! Тебя убили или не убили? Что там за бомж торчал на кухне?
Miu-miu: Ты чего, больной? Как она тебе ответит, если ее правда грохнули?
Anika-voin: Но должен же я знать, когда мне нужно будет переживать! Я, может, уже рыдаю. У меня пальцы, может, мимо клавиатуры уже пролетают?
Miu-miu: Испарись, ничтожество!
Anika-voin: Остынь!
Ирка подвинула клавиатуру и, одними заглавными буквами решительно напечатав несколько слов, отослала.
Rikka: Я ЕСТЬ, НО МЕНЯ НЕТ. ЖИЗНЬ СОЗДАЛА НОВЫЙ ФАЙЛ!
Не дожидаясь, пока ее виртуальные собеседники осмыслят написанное и забегают пальцами по клавишам, Ирка выключила компьютер, а следом за ним и ноутбук. Зеленая лампочка ноутбука долго не погасала от удивления. Но, наконец, погасла. Иллюзорная жизнь закончилась.

0

3

Глава 3 Три – это два с грустно опущенным песьим хвостиком

Пару лет назад это было. Вологда. Пьяное мартовское солнце. Бесконечная агония зимы. Воскресенский собор. Нижние ступени обледенели, лед желтоватый, слежавшийся, со шрамами от ударов лома, с вмерзшим песком. Вздорный воробей пытается искупаться в луже, прыгает и – катится грудью по тонкой корочке.
У собора толчется Витька-юродивый. Мятое опухшее лицо, мшистые брови, борода до глаз, пронзительный взгляд. Голова сидит на шее косо, вкривь. Из заштопанного кармана женского пальто в небо целится горлышко. То ли и вправду юродивый, то ли нет, но, говорят, в точку бьет, на три метра под землей видит.
Мефодий в окружении пестрой ватаги местных ребят проходит мимо, и юродивый внезапно вытягивает его костылем по спине.
– Ты что, сдурел? За что? – кричит Мефодий. Ему не столько больно, сколько жутко. Юродивый снова замахивается костылем.
– Ишшо узнаешь за что! – и ядреная, сводящая скулы ругань.
Мефу одиннадцать. С Зозо он здесь на каникулах. Времени мало, а надо вписаться в новую компанию, стать своим. Одна слабость, одна неотомщенная обида – и заклюют, разорвут. Лишь по отдельности дети – маленькие ангелы. Вместе же – стая волчат со своими законами.
Под хохот приятелей Мефодий хватает кусок льда.
– В рожу ему кинь! – кричит кто-то.
Но Витька-юродивый, опершись на костыль, смотрит так упорно, с таким испепеляющим презрением, что рука Мефодия словно случайно дрожит и лед летит под ноги, разбрызгиваясь желтоватыми осколками..
Сны, сны, сны. У всего есть оборотная сторона. За яркие дни мрак берет плату скверными ночами. Вот под деревом в траве лежит персик. Он так мягок на вид, так блестит росой его пушок, что желудок томится от счастья и беспокойства, точно второкурсник на первом свидании, который, стоя под часами, сам того не замечая, отгрызает листья от букета с тюльпанами. Но, увы, под руку со счастьем всегда идет разочарование и грызет его кариесным зубом. Когда поднимешь персик, обнаружишь, что дно уже размокло и в сладкой гнили обязательно копается червяк.
Не первую уже ночь Мефодия преследовало нечто вязкое, гораздо более упорное, чем просто сон. Он ощущал, что вокруг роятся незримые духи – слуги мрака, что тысячи настойчивых глаз не отпускают его ни на миг. И непонятно было, что плещется на дне этих глаз – подобострастие, страх, глумливое ли ожидание.
Сегодня Мефодий видел во сне, что стремительным потоком его несет к водопаду. Перед водопадом огромные темные ворота, В центре ворот – львиные морды с выпуклыми чеканными глазами. В зубах – бронзовые кольца. Мефодий знает, что, как только он окажется с той стороны, ворота закроются и произойдет нечто ужасное, непоправимое.
Мефодий пытается выгрести, хватается за камни, судорожно работает ногами, но бесполезно. Страшные ворота все ближе. Видно, как вода, проходя сквозь них, чернеет, а затем обрушивается в ничто. От ужаса Мефодий кричит и просыпается. Он сидит на кровати и судорожно откашливает несуществующую воду. Затем сильно ударяет себя по щеке, и лишь резкая плоская боль убеждает его, что это не сон уже, а явь.
Июль в Москве выдался влажным и душным. Днем жара, ночью проливные дожди. За окном уже светало. Голубоватый, бесполезный свет фонарей плыл в молочном тумане.
– Дурдом! – громко сказал Мефодий. Сказал, просто чтобы услышать свой голос. Пустой дом на Дмитровке, 13, равнодушно проглотил его слова. Ему и не такое приходилось слышать. И не такое видеть.
Недавно по требованию Арея Мефодий покинул гимназию Глумовича и перебрался в Канцелярию мрака, в комнату на верхнем этаже, сразу над офисом. Сюда действие пятого измерения не распространялось – Арей по возможности ограждал Мефодия от излишней магии. Вокруг были зеленоватые, с облупившейся штукатуркой стены, выбитый паркет и высокие потолки с наядами, танцующими вокруг крюка от отсутствующей люстры. Если величина комнаты могла испугать, то скудость мебели удивить. Старинная высокая кровать в самом центре и легкомысленный стул на тонких изогнутых ножках. На стуле стоял глубокий таз с водой, которой Мефодий умывался. Вода в тазу никогда не заканчивалась. Пару раз, экспериментируя, Мефодий пытался через дыры в полу залить расположенный внизу офис, но у него ничего не получилось.
В дополнение к кровати и стулу в углу обретался старинный рояль, скалящийся желтоватыми клавишами. Иногда Мефодий подходил к нему и, наудачу нажимая, извлекал из недр инструмента глухой и таинственный звук.
Совсем близко раскинулись скучная Тверская, веселая и дряхлая старушка Воздвиженка, строгий Кузнецкий. Однако здесь, в комнате с огромным окном, снаружи которого была натянута строительная сетка, города как-то не ощущалось. Москва сгинула, провалилась куда-то, стала пустой и ненужной декорацией.
Мефодий встал и с досадой пнул ножку кровати – громадной, резной, царской. Не так давно кровать, зловеще ухмыляясь, привез откуда-то верный Мамай. Мефодий еще, помнится, задумался: если Мамай ездит на машинах, которые давно сгорели, то не оттуда ли, из небытия, из кладовой проклятых предметов, пришла и эта вещичка? Не на ней ли, скажем, спал в Кремле Гришка Отрепьев – Лжедмитрий – пока его прахом не зарядили пушку и не выстрелили в сторону польских границ, мол, ступай-ка, братец, откуда пришел? Выглядела кровать, однако, вполне благонадежно. Дерево было сухим, резьба искусной, а перина мягкой. Да и пахла кровать легко и приятно – не то кипарисом, не то ливанским кедром, не то иным каким мудреным и редким деревом.
Мефодий даже стащил тяжеленную перину и внимательно осмотрел ту часть кровати, что была под ней. Он все пытался понять, отчего ухмылялся пластилиновый хан. Да, так и есть. В кровати засели несколько сплющенных пуль.
Продолжив изучение кровати, Мефодий обнаружил хитрый выступ, соответствующий глазу грифона. Нажми на него – нижняя часть ложа прокрутится и вновь станет на место, как ни в чем не бывало. Мефодий вспомнил распространенный сказочный сюжет про девиц-злодеек. Попарив в баньке и поцеловав в уста сахарные, уложит девица купца на мягкую перину, и тот среди ночи, переломав руки и ноги, внезапно окажется в подземелье.
На всякий случай Мефодий забил грифону глаз спичками, обезвредив секретный замок. При этом он понимал, что едва ли у мрака были планы свести с ним счеты таким образом. Арей не любит дешевых трюков. Даже для Лигула это и то мелковато. Другое дело, что сам предмет мог попасть сюда, на Дмитровку, 13, лишь пройдя определенную фильтрацию в ткани бытия.
«Интересно, а стулья чем отличились?» – задумался Мефодий, и тотчас его воображение услужливо захлестнула навязчивая память предмета. Вот тощий чиновник с испитым лицом встает на стул и осторожно, точно галстук, надевает на шею петлю. Вот он стоит, покачиваясь, рассеянно моргает, а решимости все нет. Наоборот, им вдруг овладевает дикое желание жить. Он смотрит по сторонам на крашеные стены, на стоящие у двери калоши – и мелкие, подвижные, деятельные мысли отвлекают его. Надо бы закрыть окно, чтобы не дуло, да вычистить мундир, да выпустить на лестницу кошку… Возможно, не все еще так безысходно? Раздумав, чиновник тянется, чтобы снять с шеи петлю, но внезапно тонкая ножка стула подламывается. Пальцы царапают веревку. Длинная черная тень прыгает по стене.
Мефодий провел ладонью по лицу и с такой ненавистью взглянул на стул, что тот вспыхнул. Огонь пробежал по спинке, облизывая лак, как ребенок слизывает шоколад с мороженого. В комнате стало дымно. В горло точно забилась вонючая крыска. Скреблась лапками по стенкам, щекоча хвостом в носу.
Мефодий попытался представить пену огнетушителя, заливающую стул, и представил довольно живо. Однако пена так и не материализовалось там, где нужно, лишь с улицы донесся хриплый вопль. Буслаев мысленно извинился перед ранним прохожим.
Стул продолжал пылать.
«Вечно со мной такое! Вся магия только стихийно! Когда же нужна – обломаешься!» – сердито подумал Мефодий, суетливо пытаясь сбить пламя подушкой. Спалив подушку, он запоздало обнаружил таз с родниковой водой и, мысленно поставив себе диагноз, стал тушить пламя. Огонь погас лишь тогда, когда Мефодий залил себе ноги и превратил комнату в филиал подмосковного болота где-то в районе Талдома.
Закончив возиться со стулом, Мефодий огляделся: не видел ли кто его позора. В комнате никого не было, однако это не гарантировало, что кто-нибудь из комиссионеров не подсмотрел и теперь не расскажет Арею. Хотя, возможно, что и не расскажет. В последнее время комиссионеры начали остерегаться Мефодия, особенно когда Арей доверил ему одну из печатей мрака. Пока что Мефодий использовал ее только для продления регистрации, порой в раздражении оттискивая их прямо на пластиковых лбах.
Спать уже не хотелось. Мефодий без особой цели прошелся по комнате и, вспомнив, что неплохо бы попрактиковаться, стал искать глазами футляр с мечом. И он отыскал его, но, к своему удивлению, не на подоконнике, а в углу комнаты, на полу. Не придав этому особого значения, Мефодий открыл футляр и вытащил меч. Внезапно что-то холодное капнуло ему на ладонь.
Удивленно щурясь и не понимая, что за пятно появилось у него на руке, Мефодий подошел к окну. Неясный утренний свет упал на лезвие. Мефодий брезгливо отпрянул. Лезвие меча было в крови. Ее бурые подтеки обнаруживались повсюду – на полу комнаты и на бархате футляра. Кровь давно должна была засохнуть, но она все текла и текла – точно ужас не давал ей остановиться. Она была алая, переливающаяся множеством крошечных огней. Так выглядела кровь созданий света. Мефодий запомнил это, когда Даф однажды случайно поранила палец. Кровь же созданий мрака была иной – медлительной, липкой, с зеленоватым отливом, что бывает на брюшке у мух. Мефодий отбросил меч, метнулся к тазу и стал поспешно отмывать руки. И хотя пятно было совсем небольшим, вся вода в тазу окрасилась, прежде чем ладонь вновь стала чистой. Отмыть же меч ему так и не удалось. Казалось, кровь теперь останется на нем навечно. Лезвие звенело и трепетало. Мефодий ощущал нетерпение и ярость клинка. Он был как зверь, узнавший вкус крови и не желавший ничего иного.
Утихомирься! – сказал Мефодий мечу.
Бесполезно.
«Бети-бей! Убей! Кровь пролей! Кровь как вода в землю уйдет! Алый мак взойдет! Бети-бей!» – с маньячным вдохновением пел клинок. Буслаев ощущал его мелкую нетерпеливую дрожь.
Мефодий обнаружил, что ладонь сжимается помимо его воли. Костяшки пальцев побелели. Ярость клинка передалась его хозяину. Буслаеву внезапно захотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кого можно было бы развалить от плеча и до пояса. Арей, Улита, Тухломон – неважно, кто это будет. В этот миг он набросился бы на всякого. Единственная мысль остудила его, и это мысль была о Дафне. Стоило ему представить ее голову с невесомыми светлыми хвостами, не желавшими лежать на месте и вздымавшимися точно крылья, ярость его мгновенно испарилась. Он понял, что никогда не сумел бы зарубить Даф.
Успокаивая меч, которому необходимо было излить ярость, Мефодий дважды опустил его на высокую спинку кровати. Клинок сверкнул молодой луной. Удара он не ощутил, хотя даже не старался потянуть меч на себя, как учил его Арей. Лезвие запело. Вековое дерево распалось легко, точно кровать была из сливочного масла. Лишь когда кровать, разваленная на три части, раскинулась на полу, Мефодий ощутил, что может вновь разжать пальцы и положить меч в футляр. Он был свободен от власти клинка. Несущая смерть магия отпустила его.
Мефодий смотрел на меч, пытаясь определить, откуда могла появиться кровь. Он точно знал, что никто другой не может взять его меч. Даже Арей никогда не позволял себе свободного обращения с ним, перемещая клинок лишь силой чар. Меч Древнира, прошедший множество перерождений, не терпел чужих рук.
«А вдруг я сам в наваждении, под властью черной магии, зарубил кого-то? Но точно не комиссионера! Тогда на клинке была бы не кровь, а чернила с пластилином!» – подумал Мефодий, снова с ужасом вспомнив о Дафне.
Ему захотелось немедленно увидеть ее, понять, что она в безопасности, но как? Где? Он с досадой оглядел комнату, жалея, что здесь нет телефонного аппарата. Ведь Даф по-прежнему жила у него дома.
«Нет, ну дела! Будущего повелителя мрака до сих пор не обеспечили халявным сотовым! А сами Мефодий свет Игоревич телепатически никого вызывать не могут! Магически не доросли! Телефонную станцию взорвать это нам как по дохлой мухе тапкой попасть, а просто звякнуть – нет!» – издевалась порой Улита.
Внезапно Книга Хамелеонов, лежащая на подоконнике, пробудилась. Обложка застучала с неприятным звуком. Так стучит закрытая и разболтанная старая дверь, когда ее бьет сквозняк. У Мефодия сразу тоскливо заныли зубы.
Даже не заглядывая в книгу, Мефодий понял, что его вызывает Арей. Шеф в нетерпении. Еще немного и снизу, с легкостью пронизав призрачную границу пятого измерения, донесется могучий рык. Но до этого лучше не доводить. Эйдосы не любят громких звуков, особенно когда их производят разъяренные создания мрака.
* * *
Одевшись, Мефодий спустился в приемную. Сделал он это неожиданным образом. В углу, прямо на выщербленном паркете, рапирой Улиты была нацарапана руна. Случайно наступать на нее можно было сколько угодно. Но стоило шагнуть в нее с закрытыми глазами, остановиться и произнести: «Odium generis humani» [5], как ты оказывался прямо в приемной, в полутора метрах от фонтана, из которого день и ночь била струя крымского вина «Черный доктор».
Суккубы, легкомысленные ребята, то и дело норовили поплескаться в фонтанчике в костюме Адама, ловя губами сладкие капли. Лишь после окрика Арея они вылезали из фонтана и, оставляя на паркете винные следы, виновато семенили к Улите продлевать регистрацию. Да и не только суккубов привлекал заветный фонтанчик. Тухломон как-то, играя в утопленника, синий и раздувшийся пролежал на дне фонтана целые сутки и так увлекся, что упустил эйдос Льва Овалова, теоретика словесности, автора мистерии «Кол и Бок» и идейного романа «Три свиненка».
Мефодий осмотрелся. В приемной он увидел лишь Улиту, которая, высунув от усердия язык и помогая себе его кончиком – во всяком случае кончик языка двигался синхронно с пером – рисовала на деловых бумагах портрет Эссиорха. На ее столе взбалмошно прыгал огонек свечи.
– Ау! – окликнул Мефодий.
– Уа! – продолжая рисовать, отозвалась ведьма.
– Ты меня слышишь? – усомнился Мефодий.
Улита задумчиво посмотрела на рисунок и подправила Эссиорху линию щеки, добиваясь абсолютного сходства. А поймать сходство было непросто, поскольку недорисованный Эссиорх все время вертел головой и приседал.
– Ты меня слышишь, – подтвердила ведьма после того, как Мефодий еще раз повторил вопрос.
– И чего тебе надо? – спросил Мефодий.
– А тебе чего надо? – эхом повторила ведьма.
– Мне? Мне ничего! – вспылил Мефодий.
Вызвать человека среди ночи, а потом забыть про него, точно он приперся по собственной инициативе. Это вполне в духе их организации.
– Ну и мне ничего! – сказала ведьма.
– Тогда я пошел! – вспылил Мефодий.
– Ну и пошел ты!.. – согласилась ведьма и, заметив, что Мефодий шагнул к руне, сказала: – А, стой, я вспомнила! Тебя шеф вызывал.
Выдав эту информацию, Улита снова вернулась к рисунку.
– Арей в кабинете?
– Не-а. Телепортировал куда-то минут пять назад. Сказал: скоро будет и чтоб ты его дожидался. Все! Не дергай меня! Я уши рисую. Эй ты, нарисованный, не вертись! Знаю, что щекотно! Уши – самая ответственная часть!
– Уши – самая ответственная часть? Почему? – удивился Мефодий.
Улита внезапно отложила карандаш и с негодованием уставилась на него.
– Буслаев, ты что, попугай?
– Чего?!
– Тогда с какой стати ты за мной все повторяешь? Мефодий обомлел.
– Повторяешь? Я?
– Вот и сейчас тоже! Так только идиоты делают!.. – Улита покрутила пальцем у виска.
– Послушай, ну ты и обнаглела! – сказал Мефодий с восхищением.
Улита ласково провела рукой по волосам и сделала себе челочку на лоб, точно играла в дядю Адольфа.
– Ну я и обнаглела!.. Открыл Америку! Я всегда наглая была, к твоему сведению!.. Наглая и толстая!.. В общем, запоминай, абитуриент! Большие уши бывают у гениев. Маленькие – у студентов, которые сдают сессии досрочно, и у джиннов, заточенных в нестерильную посуду. Вытянутые уши с заглубленной раковиной – у лаборантов технических специальностей и у вурдалаков первого года укушенности. Вот я и пытаюсь вспомнить, какие уши у Эссички, чтобы понять, что он за фрукт! А ты меня дергаешь! Не будешь больше мешать?
– Нет, – кратко сказал Мефодий, опасаясь опять чего-нибудь повторить.
Он отошел от стола ведьмы и стал бродить по приемной, ожидая Арея. Внезапно на глаза Мефодию попалось нечто громоздкое, скрытое под длинным красным покрывалом. Кое-где на покрывале проступали следы влажной земли. От неведомого предмета тянуло затхлой гнилью.
«Это еще что?» – подумал Мефодий. Ему не нравились продолговатые предметы, да еще и закрытые. Возникавший ассоциативный ряд был не в пользу того, что находилось внутри.
– Откуда это? – спросил он.
– Арей привез, – лениво отозвалась Улита.
– И снова умчался?
– Заявил, что ему нужен какой-то инструмент. И чтобы ты его ждал и не вздумал никуда отлучаться.
– Какой инструмент? – озадачился Мефодий.
Ситуация выглядела странной. Стражи мрака обычно не нуждаются в инструментах. Чтобы снести стену или пробить в сплошном камне двадцатиметровый колодец, им достаточно взгляда или желания.
– Послушай, Меф, я, конечно, умная девочка, но все-таки не настолько, чтобы ответить на любой вопрос, какой у тебя хватит глупости задать, – участливо заметила Улита.
Мефодий осторожно коснулся длинного покрывала. Это было быстрое, почти мимолетное прикосновение, но и его хватило. С пальцами его соприкоснулось нечто мертвенно холодное, твердое, как алмаз. По сосудам к локтю проползла ледяная гадюка. Рука онемела. Заныли виски. Мефодий поспешно отдернул руку и шагнул назад:
– А, вот ты как! – мстительно сказал он странному предмету.
Рассердившись, Мефодий хотел решительно дернуть за длинную кисть и сорвать покрывало, но нечто, более реальное, чем страх или мнительность, остановило его. Он просто почувствовал, что делать этого не стоит. То, что находилось внутри, представляло угрозу не меньшую, чем коса Мамзелькиной.
У него мелькнула мысль спросить у Улиты, но усомнился, что получит ответ. Улита была очень занята, подрисовывая Эссиорху бугристый алкоголический нос. Не ограничившись этим, она изобразила Эссиорху клыки и штук десять вулканических прыщей. Кроме того, она одарила его лыжной, бомжевато-спортивного вида шапочкой и залюбовалась результатом.
– Зачем ты это делаешь? – спросил Мефодий, забывая на время о странном предмете, скрытом покрывалом.
– Что делаю? – не поняла Улита.
– Уродуешь Эссиорха.
Улита задумалась, с удивлением уставившись на карандаш в своей руке. Похоже, она и сама толком не знала, зачем измывалась над изображением Эссиорха.
– Сложный вопрос! Я хочу убедиться, что, когда мне будет нужно, я смогу во всякую минуту выкинуть его из головы. А то что-то я больно часто стала вспоминать о нем в последнее время! – сказала ведьма, старательно изображая рядом с Эссиорхом помойку.
– И ты думаешь, что, рисуя его, ты о нем забудешь? – недоверчиво полюбопытствовал Мефодий.
– Дилетанта видно издали! Я локализую образ, чтоб изгнать его из сознания! Чтобы разлюбить кого-то, полезно представить его в смешном и нелепом виде. Вот я и работаю над этим. Создаю разносторонний портрет нашего Идеал Идеалыча.
– И как, получается?
Улита оценивающе посмотрела на рисунок и, наклонившись, шепнула что-то фигурке. Бомжеватый Эссиорх вытащил из мусорного бака селедочный скелет и с жадностью стал обсасывать его. Закончив со скелетом, он вытер губы рукавом, удовлетворенно икнул и снова принялся рыться в баке. На этот раз его внимание привлек треснувший пузырек с одеколоном, к которому он немедленно присосался.
– Ну, получается – не получается, а чувство глубокого морального удовлетворения уже есть. Правда, существует вероятность, что, заигравшись, я перестану воспринимать всерьез настоящего Эссиорха, так что главное – вовремя остановиться, – заметила Улита.
Кончиком карандаша она брезгливо перекинула ноги пьяненького Эссиорха в бак и захлопнула крышку. Из бака донеслось сосредоточенное чавканье, незаметно перешедшее в храп. Эссиорх явно не терял времени даром. Улита смяла лист и широким движением забросила его в корзину. Заметив, что скомканная бумажка может пролететь мимо, она подвинула корзину взглядом.
– И в кого я такая противная? Прямо даже и соображений никаких нет! – сказала Улита кокетливо.
* * *
У фонтана, где не так давно стоял Мефодий, полыхнула серебристая вспышка. Арей нетерпеливо стряхнул с плаща затухающие искры. Высокие сапоги Арея почти до колена покрывала густая болотная жижа. Мефодий увидел, что к груди он прижимает небольшой молот на короткой рукояти. Молот выглядел экзотично. Вытянутый, почти четырехугольный, со множеством сколов. Рукоять молота была так отполирована, что это сразу наводило на мысль, что он редко лежит без дела.
– Здравствуйте! – сказал Мефодий, напоминая о своем присутствии.
– Здравствую, представь себе! – подтвердил Арей. Он не любил банальных приветствий и очевидных слов. По мнению Арея, они были бесполезным вилянием собачьего хвоста. Настоящий мужчина говорит кратко, но его слово всегда последнее.
Мечник мрака прошел мимо Мефодия и остановился рядом с тем, что было под покрывалом.
– Догадываешься, что там? – испытующе спросил он.
– Нет.
– Не заглядывал?
– Нет, – сказал Мефодий, все еще ощущая в руке мимолетный холод. О прикосновении он решил умолчать.
Арей кивнул.
– Дальновидно. Слышал пословицу: любопытной Варваре на базаре нос оторвали? Однако в нашем случае она не отделалась бы так дешево. Сдерни она ткань с Вещего Камня, камень втянул бы ее. Вместе с упомянутым носом, аппендиксом и даже со старыми калошами. С тобой, кстати, было бы то же самое. Только камень начал бы втягивать тебя, начиная с глаз. А для этого ему нужен был бы твой взгляд. Простого прикосновения недостаточно. Ты все же Буслаев.
Мефодию стало зябко. Он понял, что Арей по обыкновению все знает.
– Некогда Вещий Камень прикармливали человеческими жертвами. Он стоял на островке посреди болота, на который вели мостки. Связанного пленника вталкивали на мостки и заставляли идти вперед. За ним шли два-три жреца с серповидными ножичками, которые, однако, служили только для устрашения. Камень все делал сам. Он втягивал того, кто первый бросит на него взгляд, после чего любезно давал жрецам ответы на интересующие их вопросы. Будет ли поход против соседних племен успешным и стоит ли начинать войну? Кого избрать вождем? Ответы появлялись в виде рун на красной отполированной поверхности камня, и так было век за веком. За всю историю выжил только один пленник Видишь ли, у него было бельмо на правом глазу, а жрецы этого по рассеянности не учли. И вместо пленника камень втянул жреца, который шел следом. Не правда ли, забавно?
– Крайне, – сказал Мефодий.
Он торопливо соображал, зачем камень понадобился Арею здесь, в резиденции. Потребность в безошибочном предсказании?
– И кого мы принесем в жертву на этот раз? Тухломона? – спросил Мефодий нервно.
Из ноздрей и ушей у Арея вырвались струйки пара. Он захохотал. Мелькнули широкие зубы.
– Я вижу, юноша имеет быстрый ум? Боюсь, камень не заинтересуется Тухломоном. Пластилиновые комиссионеры не представляют для него ценности. А вот от Дафны он не отказался бы. Умертвить светлого стража и получить его силу – мечта любого темного артефакта. Так что же? Скормим камню Даф, а?
Глаза Мефодия заволокла пелена. Он шагнул вперед, жалея об одном: что у него нет с собой меча. Он почти увидел, как у Арея скатывается голова. Увидел так ясно, будто это уже произошло, и с ужасом посмотрел на свою пустую руку. Пригрезилось?
Хохот мечника мрака резко оборвался. Уставшие, с красными прожилками глаза испытующе уставились на Мефодия.
– Ого, волчонок показывает зубки!.. – сказал он.
– Если вы тронете Даф, то я… Арей поморщился.
– Успокойся, синьор помидор! Дафну никто не тронет. На этот раз камню придется обойтись без жертвы. Более того, сегодняшнее предсказание станет последним предсказанием Вещего Камня. Именно с этой целью я и принес молот.
Устыдившись нелепого порыва, который теперь казался ему смешным, Мефодий уставился на свою клетчатую майку. Взгляд сразу заблудился в лабиринте одинаковых клеток. Подарок Эди на прошлый день рождения. Причем подарок явно ничего не стоивший дарителю, так как на спине майки обреталась реклама какой-то пивной компании.
– Вы хотите его расколоть? – спросил Мефодий.
– Придется. То, что нам нужно, можно прочесть только на внутренних сколах камня.
– И разбить его можно лишь молотом? Вы же кулаком можете расколоть камень втрое больше этого! – недоверчиво поинтересовался Мефодий. Последнее время они регулярно тренировались, и он примерно представлял себе возможности мечника мрака.
– Другой камень – возможно. Но не этот. С ним справится только молот Тора. Он у меня ненадолго. Его нужно вернуть как можно скорее, потому что, боюсь, в противном случае сам хозяин придет за ним, – сказал Арей.
Мефодий поежился. Обычно мечник мрака не опасался таких пустяков, а тут, видно, было, чего опасаться. Арей подошел к Вещему Камню, примерился, однако удара пока не нанес. Более того, он опустил молот, прислонил его к ноге и решительно повернулся к Мефодию.
– Думаю, все же, мы можем повременить… Спрашивай! Потом будет не до того. Только не ожидай ответов на все вопросы, – сказал он.
– Что нам должны сообщить руны? Арей с сожалением посмотрел на залепленные грязью сапоги.
– Не так уж и много. Три имени, которые позволят нам найти трех людей. Это весьма важные люди. Важные не тем положением, которое они занимают в смешной иерархии лопухоидов, но для света и мрака:
Мефодию, хотя он все еще блуждал взглядом в клетках рекламной маки, внезапно показалось, что Арей чего-то недоговаривает. Нет, недаром мечник мрака в такой спешке бросил резиденцию, добывая среди ночи камень и молот. Что-то случилось. Что-то чудовищно важное, как для Эдема, так и для Тартара. Эх, увидеть бы Даф, потому что Арей все равно не скажет!
– Что это за люди? – спросил Мефодий, стараясь не выдать своей заинтересованности.
– О, подростки… Уже не дети, еще не взрослые, а так себе… Самомнение на тонких ножках! – отвечал Арей небрежно.
Мефодий искоса взглянул на него. Самомнение на тонких ножках? Ну-ну! Зачем же тогда утруждать себя и таскаться по болоту, чтобы узнать их имена ценой уничтожения одного из артефактов мрака? Мрак и так всеведущ. Миллиарды преданных духов доносят ему обо всем, что имеет малейшую ценность. И то, что существуют сведения, которые можно получить только такой ценой, уже говорит об их важности.
– Ну и зачем нам эти подростки? Что мы сделаем с ними, когда найдем? – спросил он.
– С кашей мы их есть не будем. Мы заберем их в резиденцию мрака. Они станут твоими друзьями и союзниками, Мефодий. Будут учиться науке стражей. А со временем, возможно, войдут в твою свиту, – сказал Арей.
– А вы разве не… – начал Мефодий. Мечник мрака резко оборвал его.
– Я, мечник Арей, твоя свита? Я, конечно, видел людей с манией величия, но чтобы в таком юном возрасте… Ты далеко пойдешь, если не угодишь под автобус.
– Но зачем?
– Что зачем?
– Зачем им учиться вместе со мной? – спросил Мефодий.
– «Посмотрим правде в глаза и выстрелим ей в затылок!» – как шутит наш дорогой Лигул. Ты лентяй, причем лентяй потомственный и непроходимый! На протяжении пятидесяти поколений твои предки, а среди них, кстати, был и известный новгородец Васька Буслаев, плевали на знания с такой завидной регулярностью, что это не могло не сказаться. Проще научить собаку дирижировать симфоническим оркестром, чем втемяшить одному из Буслаевых простейшую истину. И вовсе не потому, что ты туп! Отнюдь нет. Просто способен делать лишь то, что тебе интересно. Занятия же как таковые, будь то даже магия, не привлекают тебя в принципе. Даже с мечом ты практикуешься лишь по настроению. Возможно, наличие конкурентов подстегнет тебя.
– Вот уж нет. Я любил учиться! Но когда я был маленький, один доктор сказал маме, что у меня высокое внутричерепное давление, и запретил мне долго сидеть за уроками… – возмутился Мефодий. Улита хихикнула.
– Вот и я о том же. Всякий бездельник имеет коронную отговорку. У Мефодия Буслаева давление? Счастье этого дохтыря Пилюлькина, что он не додумался сделать тебе рентген. Его ожидало бы много потрясающих открытий. Кроме того, этим решением он продлил себе жизнь.
– Улита! – рявкнул Арей
– А что я такого сказала? Все-все, молчу! – спохватилась ведьма и для пущей убедительности материализовала себе на губы небольшой, грозного вида замочек. Правда, уже через минуту Мефодий услышал громкое хрумканье. Замочек оказался шоколадным, и Улита не удержалась от искушения.
– Возвращаясь к нашей теме… Ты лентяй, друг мой Мефодий! Непроходимый лентяй! Лигул, конечно, свинья, но не дурак. Он резонно заметил, что один ты заниматься не будешь. Станешь только отлынивать. А раз так, то мы просто обязаны обеспечить тебя товарищами, которые будут грызть фундамент науки вместе с тобой. В противном случае ты просто захиреешь. Общение со сверстниками – двигатель прогресса и… – Арей хмыкнул, – катафалк истории.
– А гимназия Глумовича?
Мечник мрака презрительно скривился.
– Больше ты туда не вернешься. Это была временная мера. Лопухоиды, лишенные минимальных магических дарований, не те друзья, которые тебе нужны. Ну а что касается суккубов и комиссионеров – то они опять же не товарищи… Товарищество предполагает хотя бы приблизительно равенство интеллекта и интересов. А эти просто мелкая дрянь на побегушках.
– А Даф? – спросил Мефодий.
– Какая такая Даф? Не припомню такой… А, бэ-э-эзумно симпатичная? Или есть какая-нибудь другая, с которой я незнакома? – дразня его, поинтересовалась Улита.
Буслаев пропустил ее ехидство мимо ушей. Спорить с Улитой было все равно, что гасить костер высокооктановым бензином.
– О Даф мы тоже говорили с Лигулом. Его очень позабавило, что светлая будет обучаться вместе со стражами мрака, – заверил его Арей. – Правда, нас смущает, что эта девчонка самому толковому из вас даст семьсот лет форы…
– Ну уж так уж и семьсот! Лет пятьсот, не больше! – сказал Мефодий ревниво.
– С другой стороны, и самой Дафне это будет полезно. Маголодии – это эффективно, не спорю, но магия мрака порой тоже работает недурно.
– А эти трое подростков, чьи имена скажет камень? Неужели так сложно найти других? – спросил Мефодий.
– Легче легкого. Но эти другие будут не те. Темный дар нельзя приобрести. С ним можно только родиться. Даже Улита при всех своих способностях не страж, а всего лишь ведьма, которая старается жить жизнью стражей… Но пора закругляться! Я чувствую, что Тор начинает беспокоиться. Вручая мне свой молот, он перевернул песочные часы. Когда упадет последняя песчинка, он сам явится за молотом и лопухоидам придется перерисовывать все географические карты.
– Э-э… Ну если так… – замялся Мефодий, ощущая, что воображение его иссякает. – А эти трое старше меня или младше? А то не хочется учиться вместе с какими-то карапузами. Да и с дылдами не тянет.
Вопрос при всей своей невинности заставил Арея снова ухмыльнуться.
– О, некоторые старше, некоторые младше. Однако подозреваю, что эта разница не будет тебя слишком смущать, – заверил он.
– Почему?
– Девушка, по нашим сведениям, окажется младше тебя примерно на две минуты. Она, прибегая к твоей терминологии, «карапузиха». Оба же юноши, скорее всего, старше тебя. Один на минуту, другой на три с половиной… Если хочешь, можешь называть их «дядями». Я думаю, им будет лестно.
Мефодий несколько томительных секунд переваривал информацию, пока истина – старушка с клюкой и большими армейскими часами – не добралась, наконец, окольными путями до его мозга.
– Так значит, все эти подростки… – начал он.
– Точно! Родились в ту же ночь, что и ты. Просто парни немного поспешили, а девушка замешкалась. В результате дар получил ты, но и им, поверь, досталось немало. Ты не сумел вместить всего, и дар отхлынул к тем, кто родился до тебя и после… – заметил Арей и занес молот.
Мефодий услышал глухой удар. Затем скорее ощутил, чем увидел, что камень под тканью раскололся на три неравные части.

0

4

Глава 4 Король без свиты – это велосипедист без велосипеда

А над Эдей Хавроном тем временем сгущались если не тучи, то, во всяком случае, неприятный московский смог, который в жаркие летние дни пробирается не только во все закоулки, но даже и в мозг.
Его рабочая смена началась совсем недавно. Он прохаживался по ресторану «Дамские пальчики», еще не заполнившемуся в этот ранний для постоянных посетителей час, и озирал свои владения. Королевство шоколадных тортов, рулетов и пирожных простиралось у его ног. На мраморных столиках треугольными парусами раздувались салфетки. Одинокая муха в третий раз уже пыталась сесть на медленно вращавшуюся лопасть вентилятора. Из кухни высовывала морду контрабандная кошка по прозвищу «Санэпидстанция». Хаврон не любил этого сложного имени и звал кошку чуть менее заумно: «Экология». В разгар вечера, когда зал был полон, кошка обычно выскальзывала из кухни и начинала шляться по залу. Экзальтированные офисные дамочки бросали кошке пирожные, которыми она брезговала. Зато официанты регулярно поскальзывались на пирожных и роняли подносы.
К слову сказать, официанты в «Дамских пальчиках» были все молодые, холостые, в меру подтянутые и ростом не ниже, чем метр восемьдесят. Хозяин «Пальчиков», маленький толстячок Выдриков, похожий не то на луковицу с ножками, не то на Карлсона с отломанным пропеллером, справедливо считал, что влюбленные в официантов дамочки будут приходить в ресторан чаще и заказывать больше тортов и пирожных. На случай же, если дамочкам, испытавшим на себе козни Амура, вздумается худеть, он ввел в меню салат из ананасов «Соломенная вдовушка» и морково-яблочный салат «Роковая полночь». Кроме того, совсем уж на пустом месте возник рыбный салат «Прыжок лосося». Лосось прыгал на тарелку прямо из консервной банки, в прыжке набирая в цене семьсот процентов.
Официанты в «Пальчиках» работали в две смены – смену брюнетов и смену блондинов. При этом, Учитывая, что природных блондинов вообще меньше, чем брюнетов, часть блондинов была крашеная. Эдя Хаврон предлагал еще ввести смену лысых и бритых, мол, сейчас это модно, но идея не встретила поддержки у Выдрикова, хотя сам он был плешив и носил паричок. Более того, Выдриков разворчался, что сам Эдя не в масть – не светлый и не темный. В общем, «не брюндит и не блондет, а обычненький шантрет». Краситься Эдя упорно отказывался, и потому работал по необходимости то в одной смене, то в другой.
Итак, в тот уже не день еще не вечер – а как по-другому назвать время примерно с четырех до шести часов? – Хаврон, как мороз-воевода, прохаживался по «Пальчикам» и озирал свои владенья. В его разморенных жарой мозгах вяло прокручивалась пластинка с просьбой повара сосватать кому-нибудь три больших пирога «Поцелуй королевы», приготовленных вчера вечером и уже слегка поплохевших.
За столиком у окна девушка, в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, пила кофе и читала книгу. На столе перед ней в ряд были выложены мобильный телефон, зажигалка и пачка сигарет – непременные атрибуты любого странствующего по кафе москвича вне зависимости от пола. Ее белый костюм был в мелкую косую полосочку синего цвета, отчего взгляд не мог на нем задержаться, скользил, и Эде казалось, что по его глазам водят наждаком.
«Ишь, какая у нее фигурка! Точеная как ножка бокала с шампанским! А вот лицо кислое. Интересно, какую книгу можно читать с таким похоронным лицом?» – подумал Эдя и, наклонившись будто бы для того, чтобы вытереть столик, бесцеремонно посмотрел на обложку. Оказалось, сборник анекдотов. «Жуть! Если так читать анекдоты, то какое у нее лицо, когда она читает обычные книги?» – испугался Хаврон.
Девушка занимала как раз любимый столик Эди, ему нравилось тут сидеть, когда ресторан пустовал. Правда, хорошим официантам не полагается сидеть на работе, но Эдя был не столько хорошим официантом, сколько наглым. И потому он решил или согнать девушку, или раскрутить ее на пирог.
– Вам что-нибудь нужно? – спросила девушка, сердито вскидывая глаза на Эдю.
– Нет. У меня уже все есть, – мягко сказал Хаврон. – А вот вы не хотите ли «Поцелуй королевы»?
– А вы что, королева?
– Нет. Я всего лишь бедный официант. Просто меня смущает, что вы кофе пьете и ничего не кушаете. А кофе натощак вредно.
– А у вас нельзя, что ли, один кофе пить?
– Да можно-то все можно. Но вот надо ли? – резонно заметил Хаврон.
– Слушайте, как вас там, не могли бы вы куда-нибудь уйти и не крутиться тут? Я жду своего молодого человека. Он каратист, – сказала девушка, становясь кислее.
– Почему-то все девушки, с которыми я знакомлюсь, ждут именно каратистов. И лишь некоторые, ради разнообразия, ждут боксеров. Хотите подождем вместе? Всегда мечтал взять автограф у каратиста, – предложил Эдя.
– Отстаньте от меня! Я закричу! – предупредила девушка.
– Зачем кричать? Вон там прекрасный микрофон караоке. Слышно будет даже на улице. Оплатить пользование микрофоном можно вместе с кофе, – сказал Эдя.
Это был уже перебор. Девушка вспыхнула и метнулась по коридору, где между туалетом и гардеробом помещался кабинет директора размером в два с половиной письменных стола. Выдриков был человек практический и считал, что каждый квадратный сантиметр арендуемой площади должен приносить деньги.
Эдя, скрестив руки, скептически ждал результата. На него жаловались не в первый раз и, вероятно, не в последний. Однако результат превзошел все худшие ожидания Хаврона. Минут пять спустя хозяин вылетел из кабинета злой, как тринадцать тысяч ос. Он схватил Эдю за рукав и бесцеремонно потащил в кухню. Учитывая разницу в росте, казалось, что маленький буксир тащит огромную баржу.
Доставив Эдю на кухню, Выдриков втолкнул его в закуток между двухкамерным морозильником и раскаленной плитой. Эдя оказался в тесном закоулке бытия, вечно балансирующего между двумя крайностями. Одна его половина томилась от жары, другая мерзла.
– Осел! Ты разгоняешь у меня лучших клиентов! – крикнул Выдриков.
Сердился он театрально, нестрашно и все время сбивался на фальшивый писк «Кого-кого, а берсерка из него бы не получилось!» – всегда говорил Эдя. Однако, как показывает практика, чтобы преуспевать, необязательно иметь славу берсерка. Гораздо выгоднее быть банальным контролируемым истериком.
Эдя вздохнул, размышляя над словом «клиенты». Он сообразил, что множественное число возникло не без участия Айседорки и Нинель Дурневой, которых он недавно довольно бесцеремонно отфутболил в астрал. И вот из астрала они вернулись уже сформированными неприятностями. Да еще это унылое создание, эта бледная немочь подгадила в меру своих хрупких сил.
– Да уж! Чашка кофе и засвиняченный столик – колоссальные убытки для заведения! Да у нас от унылого вида этой девицы штукатурка на потолке зеленеет! – возразил он.
– Ты, чудовище, знаешь, чья она сестра? Знаешь?.. ~~ Не моя! Честное слово! Я свою сестру узнаю всегда! Даже, когда она собирается в гости! – замотал головой Эдя.
Выдриков позеленел.
– Ты тупица! Чаша моего терпения переполнена… Ты уволен!
Не лишенным изящества движением Эдя отодвинул от себя брызжущего слюной хозяина. Он понял уже, что его карьера в «Пальчиках» подошла к концу. Теперь все, что можно было сделать, это хлопнуть дверью. Причем чем эффектнее, тем лучше.
– Во-первых, не «ты», а «вы»… Во-вторых, ваш кабачок для глуповатых дамочек мне наскучил. Здесь не уважают ищущую личность. Но вам, видно, привычнее общаться со столами, варварски разрисовывая их инвентарными номерами! Вот когда из модного ресторатора проступает старый советский завхоз! – уронил Эдя.
Выдриков гневно запыхтел. Не найдя слов, он содрогнулся всем своим зыбким телом и, взяв паузу, сбегал за охранником, обычно дежурившим на автостоянке. Прячась за его широкой спиной, он доходчиво объяснил, что Эдя может убираться на все четыре стороны, а пока пусть потрудится написать заявление.
– Разберись с ним! Больше его сюда не впускать! – напоследок сказал он охраннику и выскользнул из кухни.
Охранник, у которого чесались руки, задержался, но Эдя невзначай положил на стол литую ножку от моспромовской табуретки, которую обычно использовал, когда нужно было открыть ящики или в отсутствие повара поддеть раскаленный поддон в духовке. В шестидесятые годы Моспром делал отличные табуретки с ножками из литого металла и декоративным цельнометаллическим набалдашником на конце. Охранник наметанным взглядом оценил достоинства этой ножки в сравнении с достоинствами своей дубинки и, сделав неутешительные для себя выводы, решил не играть в мушкетеров.
– Ненавижу умников! Ты все слышал? Выметайся! – сказал он и ретировался топтаться на автостоянке, помогая парковаться дамочкам, приехавшим скушать пирожное. На них его дубинка и грозные, как у Портоса, усы производили обычно больше впечатления, чем на Эдю Хаврона.
Полчаса спустя на всякий случай держа под мышкой все ту же ножку от табуретки, Эдя покинул ставшее негостеприимным заведение. Охранник даже не посмотрел в его сторону. Он был занят тем, что как на муху махал руками на маленькую машинку, мешавшую припарковаться джипу. Хаврон, проходя мимо, вызывающе зацепил охранника плечом.
Тридцать два здоровых зуба без единой пломбы, русская кровь с примесью калмыцкой четверти, удалой размах плеч и ботинки сорок пятого номера. Вот и весь наш герой – Эдя Хаврон, дядя повелителя мрака Мефодия Буслаева.
Да посмотри ты хоть на читателя, Эдя! Не будь собакой!
* * *
Пару часов спустя Эдя Хаврон сидел на кухне и жизнерадостно перемалывал молодыми зубами пирожок. Сверток с пирожками и половину очень приличного торта с загадочным названием «Мечта пианистки» он, уходя, прихватил из «Дамских пальчиков» в качестве моральной компенсации, и нельзя сказать, чтобы совесть по этому случаю очень уж его угрызала.
– А вот тебе я ничего не дам! Нечего тут стоять с видом клянчащей собачки! – мстительно сказал Эдя своей сестре Зозо.
– Почему это? – возмутилась Зозо.
– Чтобы пирожок тебе понравился, в него надо добавить консервант Е56, отвечающий за то, чтобы он шуршал при жевании. И вообще ты только что меня ругала. Вот и пожинай плоды.
– Я с тобой не ругалась! Я просто пожалела, что ты потерял хорошую работу, – возразила Зозо.
– В следующий раз будешь жалеть не таким противным голоском!.. Жалеть надо как-нибудь так, чтобы мне было приятно. По голове меня погладить, что ли… Сам не знаю даже! Зозо послушно погладила Эдю по голове. Брат вздохнул и оттаял.
– Ладно, фиг с тобой, золотая рыбка, садись к столу. Еды много, все равно выбрасывать!..
Получив столь любезное приглашение, Зозо Буслаева обиженно хлестнула Эдю полотенцем, но за стол все же села. Вскоре они уже болтали, довольно бессодержательно и мило.
– Ну и чего? Как твои женихи? – поинтересовался Эдя.
Зозо сделала рукой жест, выражавший полную неопределенность и даже печаль. Поезд судьбы, грохоча вагонами, сворачивал на тупиковый путь.
–А тот прошлонедельный, что все время названивал и трубку кидал? Тоже дохлое дело? – уточнил Эдя. Зозо перестала жевать пирожок и задумалась.
– Ну почему? Вполне ничего, сорок два года, кандидат каких-то неточных наук дважды разведен, ходит в походы, играет на гитаре…
– Ну раз на гитаре – это значит закодированный! У меня со всеми друзьями так – кто на гитаре, тот закодированный. А вот если на баяне, то это ничего. Нормальный мужик! Обязательно рукастый! Дверь починить может, в гараже любит возиться, – перебил Эдя.
~ Ты думаешь, закодированный? – огорчилась – Ну не знаю, не знаю. Я так глубоко не вдавалась. Даже бывшим женам его телефонный допрос не делала. Мне не понравилось, что он глазом все время подмигивает, а в кафе постоянно ножик трогает… Ну его, думаю… Зачем мне муж, который все время ножики трогает? Как я спать ночью буду? Мне тоже тогда придется себе ружье завести и тоже все время его трогать, трогать…
– Зачем же ружье? Я тебе ножку от табуретки подарю. Такое чудо! Просто природное орудие убийства! – пообещал Эдя. – А тот фрукт, что недели две назад тут тусовался? Тоже оказался овощ?
Зозо поморщилась.
– Тот вообще уникум. Ниже всякой ватерлинии. Щенятами занимается. У него дома двенадцать собак. Все бойцовских пород, все со сложным характером… Куда ни посмотришь, везде какая-нибудь собака. Ему лень себе готовить, он им готовит и сам собачью еду ест, вместе с ними спит, чуть ли сам хвостом не виляет. Лай там такой, что стекла дрожат. Одна собака что-нибудь вякнет, другие ей замечания делают. Он знаешь, как меня называл? «Моя тринадцатая девочка!» Стало быть, вначале двенадцать собак, а потом я!
– Бедная ты у меня! Никак я тебя не выпихну из моей квартиры! – посочувствовал Хаврон, отрезая себе большой кусок трофейного торта.
– Чего-чего? Это моя квартира! Это я тебя отсюда выпихну! Поезжай к своей Айседорке на Рублевку! – возмутилась Зозо.
– Ну уж нет уж! Айседорка не моя! Она государственная! – отказался Эдя. – Там такая дама, что медведя загрызет, если тот забудет поцеловать ей ручку… Уж лучше к Дурневой! Та хоть помягче. Правда, у нее муж тот еще персонаж! Я его один раз мельком видел, и то хватило. Зеленый, с запавшими щеками, ходит в каких-то роковых пальто. Взгляд такой, что прошу считать меня добровольцем! Ну как вампир из старого фильма… Нет уж! Я пас!
– Ну а другие невесты? – спросила Зозо, решив, что теперь ее время проводить допрос.
Эдя самодовольно похлопал себя по животику, в котором мускулистость приятно сочеталась с запасами на случай голодной зимы и перебоев с мамонтятиной.
– Другие невесты пока не подозревают, как им повезло. Правда, иногда они узнают друг о друге, и тогда начинаются гладиаторские бои.
– А что делаешь в это время ты?
– Да так, ничего особенного, – сказал Эдя. – Когда одна женщина дерется с другой женщиной, мужчина не должен вмешиваться, потому что он заведомо сильнее. Опять же женщины, когда их разнимаешь, пускают в ход зубы и ногти! Укус проходит втрое медленнее любого фингала, а царапины вообще не желают заживать!
Зозо засмеялась – в конце концов, она тоже была урожденная Хаврон и имела соответствующие свинячьи наклонности, – но потом спохватилась и нахмурилась.
– Фу! Какая гадость! Эдуард, ты пошляк!.. Мой Мефодий будет не такой! – сказала она. Хаврон пожал плечами.
– Да, пожалуйста! Я и сам не заинтересован, чтобы Мефодий стал моим клоном. Проблема в другом. Твой Меф сделался в последнее время какой-то не такой. Что появляется редко, это ладно. Если б я в детстве учился в гимназии с проживанием, я бы тоже особенно часто домой не совался.
– Ты думаешь, плохая компания? – с беспокойством спросила Зозо. Чутью брата она доверяла.
– Ну про компанию ничего не могу сказать. Хотя кто его знает, какая компания у него на работе? – глубокомысленно изрек Эдя.
И Эдя, и Зозо уверены были, что Мефодий устроился работать по вечерам после гимназии. Началось все с того, что как-то в руки Хаврона случайно попала визитная карточка Мефодия, озорства ради изготовленная Улитой. На карточке значилось «наследник мрака». Мефодий хотел отобрать карточку, опасаясь за Эдю, но тот внезапно хмыкнул и сам вернул ее, посочувствовав:
– Помощник уборщика подносов в кафе «Лопай что дают». Бедный парняга! Впрочем, я и сам начинал не с огранки бриллиантов.
– А какие изменения ты в нем замечаешь? – спросила Зозо.
Эдя некоторое время поразмыслил, анализируя впечатление от последней встречи с Мефодием, а затем произнес:
– Ага… Вот! Он отрешенный стал, будто все, чем занимаемся мы, полная ерунда. И все наши ценности бред. И только он один делает что-то важное… Не нравится мне такой подход!
– Может, он таблетки какие-нибудь глотает? – спросила Зозо, склонная, как многие матери, предполагать худшее.
– Не-а, не думаю. Те, на таблетках, нервные, дерганые, чуть что, срываются, а этот спокойный, как удав. И взгляд у него отрешенный, ну как у той нашей няньки… – сказал Эдя и поежился. Так всегда бывало, когда он вспоминал о давней истории, связанной со смертью попугая1.
– Ох, взволновал ты меня!.. Надо с Мефодием поговорить по душам! Все-таки переходный возраст! – сказала Зозо озабоченно. – Я и сама теперь припоминаю, что он изменился. Я ему недавно говорю:
«Мефочка!» А он мне так: «Э-э-э?» Раньше он сказал бы: «А-а-а!» или, в крайнем случае, «У-у-у!». Эдя хмыкнул.
– Ну так глубоко я не копаю… Хочешь поговорить – поговори, – предложил он.
– Лучше ты поговори. Ты мужчина и его дядя.
– А ты его мать!
– Ну и что? Ты ему ближе по возрасту. Я же помню, как вы подушками кидались, точно два павиана…
– Хорошо. Поговорим вместе! В конце концов, он мой племянник, – без энтузиазма согласился Хаврон.
– Но учти, Эдя, серьезно поговорим. Без всех этих твоих хи-хи и ха-ха! Мы потребуем у него отчет! Он ребенок, а мы мудрые, наученные жизнью люди. Он должен нам доверять. Он просто обязан! – назидательно сказала Зозо, слизывая с чайной ложечки прилипший сахар.
Теперь, когда решение было принято, Зозо успокоилась. Долго переживать она не умела. Мысли у нее вечно скакали с одного предмета на другой. Некоторое время она бездумно размешивала ложечкой чай, а затем случайно посмотрела на часы и уронила ложечку.
– Жуть! Сегодня же пятница! Мы почти опоздали!.. – воскликнула она.
– Куда это?
– Один поэт отмечает в ЦДЛ день рождения…
Вначале творческий вечер – мы его пропустили, – а потом фуршет.
– А что за поэт?
– Не помню. Кругленькая такая фамилия, из памяти выкатывается. У меня два пригласительных. Второй я для собачника доставала, но по ходу дела с ним поссорилась… Пойдешь со мной?
– Иди одна, – предложил Эдя.
– Одной как-то не хочется. Эдь, ну не будь Хавроном!
Эдя задумался, разглядывая руины трофейного торта.
– Ну не знаю. В конце концов, у меня горе. Меня с работы выгнали. Должен же я попереживать в одиночестве, погрызть ногти, поразмыслить о колбасе насущной… А? Должен или не должен?.. Чего поэт пишет-то?
Зозо посмотрела на брата отработанным за долгие годы взглядом бесконечного терпения. Однако отвлеклась на пролетавшую муху и взгляда бесконечного терпения не получилось.
– Ты что, дурачок, что ли? Не знаешь, что поэты пишут? Стихи, – сказала она.
– Какие стихи?
– С рифмами! – сказала Зозо с еще большим раздражением.
– А ты их читала?
– Хаврон! Я тебя удушу! Как я могла читать стихи, если я не помню, как фамилия поэта!.. Позавчера, вообрази, я в доме офицера была! Так что же думаешь, я там из танка стреляла?
– Вот и я о том же! И замуж не взяли и из танка стрельнуть не дали!.. Сплошные разочарования! – посочувствовал Эдя. – Ну ладно, так и быть. Пошли к твоему поэту. Авось подпишет мне какую-нибудь книжечку.
Вскоре Зозо и ее братец, облачившийся по этому случаю в легкий летний костюм, но наотрез отказавшийся надевать галстук, уже проталкивались между припаркованных у входа в ЦДЛ машин. Показав заторможенному охраннику пригласительные, они поднялись по лестнице и направились в зал. Творческий вечер уже закончился. Гости вольной толпой сгрудились у столов и оживленно разговаривали. Многоопытный Эдя быстро произвел инспекцию угощений и разочаровался. Кроме бутербродов и газированной воды – в немереном, правда, количестве – на столе помещался один только печальный салат из огурцов и петрушки.
Правда, несколько гостей уже таинственно булькали чем-то в углу, но Эдю это не привлекло. Он был гурман и ценил встречи не столько в смысле «буль-буль», сколько в смысле «ням-ням» и «ля-ля».
Тут же прохаживался вездесущий Вольф Кактусов. Увидев вошедшего в зал Хаврона, Вольф смутно забеспокоился, подбежал к нему и мнительно проблеял:
– Простите, я вас раньше видел? Не видел?.. В самом деле, не видел?.. А-а, ну ладно! Вы часом не критик? Нет? Статей тоже не пишете?..
Убедившись, что Эдя не конкурент, Кактусов успокоился и, утратив к Хаврону интерес, величественно удалился.
Зозо, не ожидавшая, что здесь будет такое скопление публики, растерянно остановилась у входа. Кто-то, подойдя сзади, обнял ее за талию. Она оглянулась и едва узнала в элегантной даме со впалыми щеками и очень коротким высветленным ежиком волос свою подругу Викторию, жену художника Игоря Хмарыбы. Виктория была в светлом габардиновом пончо, повторявшем спереди и на спине рисунок червонной дамы, и переливающихся брюках с разрезом ниже колена. На груди у нее трубили нанизанные на кожаный шнурок индийские слоны из красного дерева.
Вместе со своими деревянными слонами Виктория не пропускала ни одного мало-мальски заметного культурного мероприятия. Она знала всех. Ее все знали.
– Опаздываешь, дуся! Пойдем я тебе всё покажу, – тоном хозяйки сказала Виктория, клюя губами возле щеки подруги.
Зозо думала, что Виктория будет представлять ей поэта, но ничего подобного. Она ограничилась тем, что издали помахала ему рукой и велела Зозо сделать то же самое.
– Как его фамилия? – шепнула застенчиво подруге Зозо.
– Как? Ты не знаешь? Лев Овалов! Поэт, прозаик, художник, по совместительству гений. Лобзиком, говорят, еще выпиливает. Недавно дописал «Курочку Рябу».
– Разве она не народная?
– Ну милая моя! Сразу видно, что в литературе ты ни бум-бум. Народная значит ничья… Да не оглядывайся ты! Не волнуйся, он нас не слышит. В нем бурлит вдохновение.
И в самом деле, Лев Овалов смотрел не столько на Зозо, сколько сквозь нее. Он булькал газированной водой и искал основополагающую идею в сказке «Колобок».
– Бабушку не слушал – раз! Зайцу нахамил – два! Медведю нахамил – три! Это, заметьте, уже нагнетание! И в финале попался лисе! И та его ам, бам, бац! Сожрала, понимаете, за милую душу! Это же притча! Вот что натолкнуло меня на создание мистерии с трансформированным сюжетом «Кол и Бок»! Колобок бьет лису колом в бок – это же находка, а? – вскрикивал он, обращаясь к двум пожилым дамам, завитым как барашки.
Дамы вежливо кивали, тряся кудряшками. Лев Овалов еще больше вдохновлялся и кричал на дам так яростно, словно колобка слопала не лиса, а эти две особы. Дамам было неуютно и хотелось улизнуть, но они стыдились мэтра и лишь кивали все жалобнее.
– Так-то, мать моя женщина! Имейте это в виду, ничтожные! Пушкин отличается от Пупкина всего одной буквой. Зато какой! – гремел Овалов, не имевший с великим поэтом вообще ни одной общей буквы.
Пока два бедных барашка отдувались, другие гости спокойно щипали огуречный салат, путаясь зубами в петрушке.
– А эти лентяи чего? Почему про колобка не слушают? – возмутилась Зозо.
– Что ты, дорогая, при чем тут колобок? Искусство надо любить исключительно ради его деятелей! Узнаешь? Знаменитый артист Гарольд Семипалатинский, мечта всех женщин и гроза мужчин, – нарочито громко сказала Виктория, и плешивый элегантный артист, имевший вид того коня, который не портит борозды, с интересом повернулся в их сторону.
– Чего ты так кричишь? Неловко, – пугливо прошептала Зозо.
– Кому неловко? Тебе неловко? Да брось, дуся, тут все свои! – отмахнулась Виктория.
– Так ты всех знаешь? А кто тот мужчина, который бутербродик пальцем трогает? – спросила Зозо, заинтересовавшись детиной баскетбольных габаритов.
– Каким еще пальцем? Где? – заинтересовалась Виктория. – Фу, милочка, у тебя и вкус! Это спортивный комментатор Углеводов. Зоологический примитив! Ведет утробное существование, но почему-то таскается на все тусовки. Я про него точно знаю, что он собирает открытки и марки с изображением ежиков.
– Ежиков? А что тут плохого? – удивилась Зозо.
– Да, ничего… Чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не брало заложников. В семнадцать лет он впервые додумался, что голову можно мыть жидкостью для посуды. Всего одна капля – и блестящий результат. С тех пор никаких ярких открытий не совершал.
Припечатав зоологического примитива, Виктория снизошла к подруге с высоты своих каблуков и великодушно предложила:
– Если хочешь, я вас познакомлю! Он, кажется, недавно развелся. Его можно взять тепленьким… Его жена, тоже спортсменка, кидала что-то тяжелое на последней Олимпиаде. Ну так идем знакомиться? Что ты стоишь?
И не дожидаясь согласия, Виктория тронулась вперед, призывно восклицая: «Молодой человек!»
Испуганная Зозо, не желавшая знакомиться с разведенным спортивным комментатором, повисла у подруги на руке и пискнула:
– Не хочу! Не надо!
– Почему не надо? Надо. Молодой человек, вы что, глухой? С вышки ныряли, и вода в уши затекла? – громко спросила Виктория, бросая в атаку своих деревянных слонов.
– Не нужно! – взмолилась Зозо. – Не нужно! Червонная дама освободила свое габардиновое пончо и передернула плечами.
– Спокойно, рыбка, мы не на фронте! Ну не понравился он тебе и не надо!.. Зачем же визжать на весь зал? А вы слушайте про колобка, молодой человек, не отвлекайтесь! Вам полезно, сюжета вы все равно не знаете. Продолжайте впитывать идею. Мы обознались! Всего доброго! Не пропадайте!
В следующие пять минут Виктория с гордостью продемонстрировала подруге кинорежиссера Жабродышева, оператора Плошкова, путешественника-яхтсмена Кругоногова, профессора филологии Азбукиведева, пейзажиста Очкатова, беллетриста Симеона Цветика, творящего откровенные женские романы под псевдонимом Анна Шебутная, и еще с десяток людей, примечательных тем, что они состояли в той или иной степени родства с различными знаменитостями.
Виктория не скупилась на похвалы. Мужчин она любила, великодушно разделяя их на красавцев и жутко талантливых. Если по какой-то причине гостя невозможно было определить в армию красавцев, как, например, потертую жизнью Анну Шебутную или искусствоведа Вольфа Кактусова, то жуткий талант им был гарантированно обеспечен. Зато женщинам в глазах скептичной червонной дамы катастрофически не везло, и они с редким постоянством оказывались либо дурами, либо выдрами. Для самой Зозо Виктория пока делала исключение, и то, видно, лишь потому, что та была в данный момент рядом.
– Хотела бы я знать, зачем он привел с собой эту белесую вешалку? – произносила она каждые две минуты.
– Какую вешалку? – спрашивала Зозо, растерянно вертя головой.
– Может, тебе пальцем показать? Вон стоит у стены около мужчины с грязными ушами!
«Ну и зрение!» – позавидовала Зозо. Она посмотрела в сторону, куда указывала ей подруга, но не увидела там никого, кроме худенькой девочки-подростка.
Услышав об этом, индийские слоны застонали от хохота.
– Девчонки-подростка! Где твои глаза? Да этой уродине семьдесят два года!
– Ско-о-олько? – усомнилась Зозо.
– Ну пускай не семьдесят два, пускай двадцать семь! Не придирайся! Все равно она вешалка.
– А кто он? Ну, с грязными ушами? – спросила Зозо, со второй попытки углядев требуемый экспонат.
– Гений! Творец! – сказала Виктория с воодушевлением.
– Кто он?
– О-о! Писатель-фантаст, причем настоящий.
– Откуда ты знаешь, что настоящий?
– Меня не обманешь! Все признаки налицо. Настоящий писатель-фантаст всех считает бездарями и только у себя признает скромный талант, о чем по секрету и говорит всем окружающим.
– И что же окружающие? Спорят?
– Спорить опасно: может ткнуть вилкой. Опять же окружающие его редко слушают. Ведь они тоже в основном писатели-фантасты… Но не бойся. Здесь их нет. Они на газированную воду редко приходят… Кстати, что это за молодой мужчина за тобой таскается? Пылкий молодой поклонник? О, как я тебя понимаю! – Виктория без особых церемоний ткнула пальцем в Эдю.
– Где?.. А-а-а! Это же мой брат! – сказала Зозо и тотчас пожалела, что открыла рот. Ее акции в глазах подруги моментально упали.
– Всего лишь? Хм… А кто он? Скульптор? Пейзажист? Лицо вдохновенное.
– Он официант.
– Фи, официант! Как пошло! Идем дальше, дорогая!.. – поморщилась Виктория, мгновенно теряя к Эде интерес. Официантов она за людей искусства не считала. В крайнем случае, могла сделать исключение для шеф-повара.
Эдя Хаврон показал в спину Виктории язык и скорчил рожу. К таким дамочкам он привык у себя в кафе. При этом то, что он думал о таких дамочках, вообще оставалось за кадром.
Внезапно впереди замаячило что-то ослепляющее. Зозо прищурилась, не вынеся такой яркости. Из пятна света выплыл мужчина, огненно-рыжий… У него были рыжие растрепанные волосы, рыжие брови и рыжие усы. Более того, даже на запястьях, торчавших из куцего в гусиную лапку костюма, произрастали пучки и кустики нежного апельсинового цвета. Мужчина поэтически стоял у стены и, оттопырив мизинцы, деликатно разворачивал конфетный фантик.
Сердце Зозо дрогнуло и начало таять, как кусок сахара. Всколыхнулось что-то сокровенное, почти забытое. Сладкая тревога запела где-то внутри. Зозо смутно вспомнила, что точно такого мужчину она видела когда-то давным-давно на иллюстрации в детской книжке. Он был в королевской мантии и, пышноволосый, вальяжный, восседал на троне, закинув одну до плебейства мускулистую ногу на другую, покачивая скипетром. Чем-то рыжеволосый король привлек маленькую Зою, и она часами разглядывала его, представляя, что он ведет ее к венцу.
«Ну прямо монарх в изгнании! Что он тут делает, на этой дурацкой встрече?» – подумала Зозо.
– Кто он? – нетерпеливо спросила она у Виктории.
Ее подруга забеспокоилась. Она привыкла знать все и всех. Это было ее жизненное кредо – змейкой скользить от одного человека к другому, сплетничать и наводить справки. Но на этот раз схема дала сбой.
– Я вообще не представляю, откуда он здесь взялся… – призналась Виктория.
Внезапно рыжеволосый монарх в изгнании улыбнулся Зозо. Подчиняясь неведомому порыву, она улыбнулась ему в ответ. Эдя озабоченно чихнул за спиной, но сестра уже не слышала. Ее влекло к рыжеволосому, как собаку влечет к куриной ножке. Всезнающая Виктория затерялась где-то в звездных далях, Ветры сплетен отнесли ее прочь перемывать косточки жене композитора Тридодырского.
Знакомство рыжеволосого короля с картинки и Зозо произошло как-то мгновенно, само собой. Рыжеволосый говорил именно те слова, которых Зозо ожидала, и только двадцать минут спустя она, наконец, вспомнила, что так и не узнала его имени.
– Ах да… Простите, я забыл представиться! Рука рыжеволосого щукой скользнула в карман. На золотой визитке значилось:
Плаксин Данила Данилович,
старший специалист по вопросам
имущественного права
– А имущество какое? Недвижимость? – спросила Зозо ласково.
– О, разное, совсем разное! С чем только не обращаются! – охотно отвечал король в изгнании. – Вот у вас, Зоя, чего уж далеко за примерами бегать, есть какое-нибудь имущество?
– Я бедная женщина!.. Практически никакого, – вздохнула Зозо.
Это известие почему-то очень развеселило рыжеволосого. Он рассмеялся, продемонстрировав Зозо белые, очень крепкие, явно не нуждавшиеся в починке зубы.
– О, нюня моя, вы ошибаетесь! Вы очень богатая женщина, Зозо! У вас есть бодрость, красота, присутствие духа и еще одна милая маленькая штучка, – здесь голос специалиста по вопросам имущественного права на мгновение поднялся до таких высот, что даже Лев Овалов отпустил лацканы пиджака Симеона Цветика и перестал бредить о колобке.
– Какая еще штучка? – удивилась Зозо.
– О, разумеется, я имел в виду шарм. У вас есть шарм, Зоя! – уточнил рыжеволосый.
– М-м-м… Ну да… – осторожно согласилась Зозо. – У вас дети есть?
– О, нет. Одинок как перст. Ни детей, ни жены… Не сложилось. Все работа, работа… Верчусь как белка в кофемолке.
– Да? А у меня вот есть сын!.. Чудный святой мальчик! – сказала Зозо.
Она по старой привычке все еще искала Мефодию отца, хотя Мефодий и сам уже лет через пять вполне мог стать папой.
Слово «святой» вызвало у монарха необычайный энтузиазм. Он принялся пожимать Зозо руки, повторяя:
– Именно святой! Именно чудный! Как верно сказано!
– Вы любите детей?
– Обожаю!.. Дети – цветы жизни… Предел мечтаний: утренняя рыбалка с сыном… костер… треск сухих веток… мужские секреты… – мечтательно сказал специалист.
Зозо внезапно спохватилась, что события развиваются слишком уж стремительно. Обычно она охотилась, здесь же охотились на нее. Это было, конечно, заманчиво, но очень уж странно.
– А к алкоголю как относитесь? – спросила она, замечая, что рыжеволосый не присоединяется к бульканью за креслами.
При слове «алкоголь» монарх загадочного государства передернулся с такой энергией, словно к нему незаметно подключили электрические провода и теперь дернули рубильник.
– Не отношусь! Никогда ни капли!.. Бывший спортсмен! Яд… Мерзость… Гадость… Покалеченные судьбы, раздавленные кольцами зеленого змия…
«Какой правильный мужчина!» – подумала Зозо с умилением, но тотчас спохватилась: «Нет, таких правильных не бывает. Что-то тут не то. Может, он иногородний?»
– Коренной москвич: мои предки жили в этой местности, когда и Москвы еще не было… Впитал в кровь пыль этих улиц. Тихая квартира с видом на бульвар… Все соседи по подъезду бывшие космонавты… Иной раз попадется академик, но это так, мелочи… – бойко отвечал Плаксин.
Зозо так и не успела понять, что по сути и не задавала вопрос вслух.
– Так что? У вас, выходит, нет недостатков? – в лоб спросила Зозо.
Король в изгнании схватился за сердце.
– Увы, есть!.. Вагон недостатков… Постоянно недоволен собой… Самосовершенствуюсь… Убиваю по одному недостатку в неделю. Терзаю себя вечными придирками… Одиночество – мой бич. Мечтаю о сердце, которое билось бы с моим такт в такт. И притом я робок… очень робок… Вырос среди книг, старых фотографий и папок с технической документацией!.. – признался он.
– И вы никогда не были женаты? – усомнилась Зозо.
– Ни одной минуты в жизни!.. В студенческие годы был влюблен, но так и не осмелился признаться… Смотрел издали… Недавно встретил ее на улице со взрослой дочерью. Не узнала… Крался следом и кусал фонарные столбы.
– Ах, как мне вас жаль! – сказала Зозо искренне.
– Тогда осчастливьте меня! Чтобы почувствовать себя на седьмом небе, мне не хватает единственной вещи, – быстро сказал Плаксин.
– Какой же?
– Вашего домашнего телефона. Зозо даже присела от удивления.
– Он вам так нужен?
– Необходим. Увидеть вас вновь – моя единственная мечта. Хотя бы издали, хотя бы в бинокль… Хотя бы на правах робкого друга…
– Мне не на чем записать! У вас ручка есть? – млея, сказала Зозо.
– Совершенно необязательно. У меня прекрасная память. Хотел бы что-то выбросить из памяти – не могу. Помню, какую собаку видел на улице десять лет назад. Спросите, какого цвета были ботинки у ее хозяина, – отвечу и это.
Зозо назвала номер своего телефона.
– Ах какой номер! Просто поэзия!.. Появлюсь, появлюсь… Уже мысленно звоню… А теперь с вашего позволения откланяюсь! Клиент ждет! У меня как раз намечено завершение одной сделочки… – сказал рыжеволосый монарх и быстро направился к выходу.
Зозо задумчиво смотрела ему вслед. Выражение лица у нее было озадаченное. Судьба как будто склеивалась, но с такой немыслимой быстротой и так складно, что она смутно подозревала подвох.
Рядом, с трудом отцепив от рукава молодого поэта, рвущегося почитать свои стихи, вынырнул Эдя.
–Ты с кем это была? – спросил он подозрительно.
– А с кем я была?
– Не притворяйся!
– Ну, хорошо, – решительно сказала Зозо. – Если тебе нужно сунуть нос в бабские дела… я познакомилась с одним хорошим человеком.
– Так он мужчина?
– Что за идиотский вопрос? Он что, похож на обезьяну?
– Да нет, тебе виднее… Мне просто показалось, он весь заштопанный… – сомневаясь, сказал Эдя.
– Че-е-его? – не поняла Зозо. Эдя смутился.
– Ну не знаю я… Какой-то нитками сшитый… С одной стороны мужик, а с другой вроде не мужик… И все нитки-нитки-нитки…
Зозо сострадательно коснулась ладонью его лба.
– Эдя, ты себя хорошо чувствуешь? Хаврон виновато вздохнул.
– Да, знаю, что это бред… Я смотрел на него, смотрел, а потом виски вдруг как заломит… Люди все, понимаешь, зеленоватые такие стали и прозрачные у одних в груди что-то светится, а у других вроде дыры… И этот, на швейной машинке состроченный, рядом с тобой прыгает, как бабуин вокруг пальмы. Я чуть с ума не сошел. А тут еще этот Фет Тютчевич приклеился.
Зозо покачала головой. Она, признаться, не ожидала от брата такой впечатлительности и такого живого воображения. Хотя понятно. С работы уволили, стресс накапливается, то, сё… Это ж надо, принять такого хорошего, милого, любящего детей человека, как Плаксин Данила Данилович, за заштопанное чучело!
– И долго это продолжалось? – спросила она, с состраданием глядя на брата.
– Ну минуту… две… нет, все-таки, думаю, не больше минуты, – сказал Эдя.
Да, для Эди Хаврона не прошло даром детское знакомство с полуночной ведьмой, едва не стоившее ему жизни. Он научился видеть суть. Хотя бы изредка, хотя бы случайно, но все же…
– А с этим… ну с этим типом ты еще будешь встречаться? – спросил он, когда они уже были на пути к метро.
– Эдя, он тебе понравится! – убежденно сказала Зозо.
– Не сомневаюсь! Я умру от счастья! – заявил Эдя.
– Я же не лезу к твоим невестам!
– Только потому, что я тебя с ними не знакомлю. И мудро, кстати, делаю. Обходится, как видишь, без фехтования на сковородках.
Зозо вздохнула и грустно посмотрела на небо. Что ни говори, а тяжело быть одинокой женщиной, пытающейся найти в этом огромном мире свою заблудившуюся, возможно, уже чуть-чуть засахарившуюся половинку.

0

5

Глава 5 Али-петрус и сорок монстров

Арей разглядывал осколки Вещего Камня. Хотя камень и утратил уже свою магию, слабое голубоватое свечение еще не совсем исчезло.
– Камень мы разбили, молот вернули. Вот они – три руны. Девушка и два юноши, как я и предполагал. Все родились в тот же день и час, что и ты. Все в том же городе, ибо именно сюда пролегала в тот день дорога созвездий. Теперь осталось найти их, убедиться, что они действительно обладают даром, и привезти сюда.
– Мне это сделать самому? – спросил Мефодий.
– Почему бы и нет? Возьми Даф, и вперед. Подростки больше доверяют подросткам. Только не расслабляйтесь. Эти три ангелочка способны на многое… Не удивлюсь, если у них, к примеру, в холодильнике обнаружатся замороженные головы предыдущих агитаторов… Шутка, конечно, но близкая к истине.
– А где Дафна? – спросил Мефодий. Арей поднял покрывало и вновь набросил его на осколки камня.
– Очень актуальный вопрос. Особенно для человека, которому лень посмотреть, что происходит у него за плечами, – заметил он.
Мефодий услышал голос Улиты.
– О, вот и она! Пименова Дарья Афанасьевна. Гражданство российское. Пол женский. Номер записи отдела загс 4543. Постоянного документа пока не получала, имеет только свидетельство о рождении. Как поживаете, Дарья Афанасьевна?
Забыв обо всем, о рунах и о тех, на кого они указывали, Мефодий стремительно обернулся. В дверях стояла Дафна. Ее пышные хвосты поднимались как крылья, светлые, невесомые. На краткое мгновение Мефодий задохнулся от восторга, но тотчас спохватился и быстро, с нарочито равнодушным видом, посмотрел в сторону. Со всем своим тринадцатилетним упрямством он опасался, что Даф раскусит его. Именно потому и хамил ей порой без всякого повода.
– Привет! – сказала Даф.
– Привет! – ответил Мефодий. Ему показалось, что он произнес это недостаточно раскованно и повторил еще раз: – Привет! Ну как ты там?
– О, вот так гораздо лучше! Особенно впечатлило: «Ну как ты там?» Ты бы еще зубом цыкнул и мышцы напряг! – посоветовала ему зоркая Улита. – Мы, девушки, просто млеем, когда парни с синими от натуги лицами, делая вид, что в упор тебя не замечают, выпячивают грудь и напрягают ниточки своих бицепсов!
Мефодий понял, что разоблачен, и побагровел. Где-то на секретарском столе запылали договора. Ухмыльнувшись, Арей погасил пламя щелчком пальцев.
– Огонь – это еще терпимо. Было бы хуже, если бы ты вызвал цунами в московской канализации, – заметил он.
– А что, такое возможно?
– Невозможно обрести вечность без эйдоса. Остальное – технические мелочи! – заметил Арей.
– Светлая! Что-то я не совсем включилась. Где твой радиоактивный котик? – поинтересовалась Улита, приглядываясь к Даф.
– Он куда-то слинял.
– Куда?
– Вообрази, записки он не оставил, – ответила Дафна с легким раздражением. Она не любила отвечать на очевидные вопросы. Да и вообще скучала без Депресняка.
Далее все случилось, как в дурацкой мелодраме, когда герой появляется сразу после разговора о нем. «Что-то давно не было Пауля!» (входит Пауль).
Руна перехода вспыхнула. Угол двери рассекли могучие когти. В резиденцию мрака по-хозяйски протиснулся Депресняк. От комбинезона адский котик благополучно избавился где-то по дороге. Дафна посочувствовала лопухоидам, которым довелось увидеть его летящим. К счастью, у лопухоидов богатое воображение, особенно, когда дело касается самообмана. В объяснении же необъяснимых явлений они вообще не знают себе равных. Так, летающий кот вполне может представиться им двумя сцепившимися в драке воронами, рекламной вывеской и много чем еще.
– Депресняк! – радостно воскликнула Дафна. – Куда ты подевался?
Кот, разумеется, проигнорировал этот вопрос. Лишь зазубренный хвост его шевельнулся, точно он обещал потом представить отчет в письменной форме.
– Что это в зубах у твоей контуженой киски? – вдруг спросила Улита.
Даф наклонилась и, гладя кота по складке кожи на шее, заставила его приподнять морду. В пасти у Депресняка что-то тускло поблескивало.
– Браслет! Интересно, чей? И вообще, надеюсь, что он отгрыз его без руки… – сказала она с изумлением.
Даф хотела уже достать браслет из кошачьей пасти, но Арей, подскочив, схватил ее за запястье. Даф вскрикнула. Мечник мрака ослабил хватку.
– Не трогай!
– Но я только хотела…
– Я сказал: не трогай, если тебе дорога твоя сущность! В лучшем случае ты останешься без руки. В худшем от тебя останется одна рука! Ты поняла?..
– Да, но если мой кот…
– Ты поняла? Я не слышу внятного ответа! Ты будешь пытаться дотронуться до этой вещи? – мрачно повторил мечник мрака.
– Нет.
– Обещаешь?
– Да.
Арей отпустил ее руку. Решив пошипеть на субъекта, столь неделикатно сцапавшего его хозяйку, Депресняк разжал пасть. Браслет выкатился и закружился на мраморном полу. Мефодий разглядел, что его темную поверхность покрывают знаки, такие мелкие, что глазом различить их невозможно. Дафна схватила Депресняка и оттащила вырывающегося кота подальше от Арея. Кот орал дурным голосом и нарывался на неприятности.
– Не советую никому поднимать… – повторил Арей. Он отодвинулся на полшага и присел, разглядывая то, что лежало на полу.
– Но это же просто браслет! – сказал Мефодий.
– Ты так считаешь? Тогда возьми его, отважный портняжка! – с иронией предложил Арей. – Ну-с? И чего же ты тянешь?
Мефодий присмотрелся. По мрамору шли мелкие трещины. Пол резиденции ощутимо подрагивал. Плитка, на которой лежал браслет, крошилась, ломалась, как льдина, и постепенно проваливалась, точно то, что притащил Депресняк, стремилось уйти под землю.
– Ну хорошо… Пусть не браслет. Тогда что? – уступил Мефодий.
– Одно из семнадцати колец, которые держат в зубах бронзовые химеры, украшающие Жуткие Ворота, – сказал Арей. – В нашем мире к Жутким Воротам два прохода. Один из них на острове Буян в школе тамошних магов. Они охраняют его в меру своего скромного разумения, и неплохо, надо признать. Другой проход находится… но это и необязательно знать… воспользоваться им все равно немыслимо не только для лопухоида, но даже и для стражей…
Арей осекся. Похоже, пока он говорил, его посетила неприятная мысль. Он быстро посмотрел на Мефодия. Дафна и Мефодий не отрывали взглядов от кольца. Оно уже не вздрагивало на мраморной плите. Приобрело густой вишневый цвет и, прожигая мрамор, медленно уходило под землю.
– Но разве Жуткие Ворота украшают не львы? – спросила Даф, вспоминая иллюстрацию в одном из своих учебников.
– В точку. Снаружи – львы. Гривастые лупоглазые создания с раздувшимися от ответственности ноздрями. Их задача не дать открыть ворота снаружи. И они с ней справляются не хуже, чем грифоны, охраняющие Дом Светлейших в Эдеме, – согласился Арей.
– Но если не снаружи, то где тогда?
– Вопрос недостойный опытного светлого стража. Химеры находятся изнутри, с обратной стороны ворот, – отрезал Арей.
По тому, как скривилось лицо Дафны и с каким ужасом она взглянула вдруг на кольцо, Мефодий понял, какой важности было это известие.
– Не верю! Ничто с той стороны: ни магия, ни дух, ни предмет не может попасть на эту! Нам тысячу раз это повторяли! В противном случае хаос бы вырвался наружу, и это означало бы конец мира.
Арей наклонился и провел пальцем по расползавшимся мраморным трещинам, одна из которых подошла к его ноге.
– Люблю стражей, всерьез убежденных в чем-либо. Это доказывает, что в мире вполне еще может существовать нечто незыблемое. Раз так – почему бы тебе не взять это кольцо? Дай-ка его мне! – предложил Арей.
Даф медленно покачала головой. Чутье подсказывало ей, что даже флейта тут не выручит.
– А теперь подумай, – продолжал Арей. – Вам, светлым стражам, не дано власти лишь над темными артефактами и всем, что относится к Жутким Воротам и хаосу. Это не темный артефакт – мы это видим. Следовательно…
Видя, что Арей давит ее логикой, но, не желая признавать поражение, Дафна поступила очень по-женски. Задала вопрос совсем из другой оперы.
– Где Депресняк его раздобыл? Неужели он побывал за Жуткими Воротами? Смотался туда на пару часиков, слямзил колечко и вернулся?
– Сомневаюсь, – сказал Арей кратко.
– Но почему он так спокойно нес кольцо, словно это какая-нибудь мышь? Почему кольцо его не прикончило, если оно от Жутких Ворот? – спросил Мефодий.
Арей посмотрел на него. Глаза его были уставшими. Казалось, на дне зрачка живет мудрое и тайное знание.
– Ты забываешь, кто Депресняк и откуда. Он создание Тартара и отчасти хаоса. Но одновременно он и создание света. Для него, соединяющего в себе все начала, кольцо не опасно. Кроме того, Депресняк не наделен разумом. Кольцо это прекрасно понимает. Думаю, это оно заставило кота доставить его сюда, в резиденцию мрака…
– Зачем?
Мечник мрака облизал сухие губы, точно пробуя вопрос на вкус.
– Кто его знает? Возможно, ему показалось, что отсюда путь до Жутких Ворот будет короче, – сказал он.
– Не буду спрашивать, кто заставил Депресняка принести кольцо. Этого мы не знаем. Но был ли смысл вообще приносить его от Жутких Ворот? Чтобы оно снова туда вернулось?
Арей поморщился.
– Раз за разом ты совершаешь одну и ту же ошибку. Попытка объяснить необъяснимое – почерк непосвященных. Если бы Вселенная не была полна неувязок и провалов в логике – она вообще не могла бы существовать… Кто тебе сказал, что Депресняк вообще спускался к Жутким Воротам? Он нашел кольцо здесь в городе. А еще точнее – кольцо заставило Депресняка найти его.
– Но почему?
– Чтобы предупредить нас. Заставить быть настороже. Жуткие Ворота, как ни крути, играют в этом матче на нашей стороне. Возможности Жутких Ворот нельзя недооценивать. Не обладай они разумом, сомневаюсь, что они могли бы ограждать мир от хаоса.
Мефодий осторожно приблизился к трещине в полу. Кольцо ушло под землю примерно на глубину руки и продолжало неуклонно погружаться. Казалось, где-то там, в ему одному ведомой глубине, оно видит конечную цель.
– Подозреваю, его зовет бронзовая химера, которая его лишилась. Кольцо ждет длительное подземное странствие. Не будем ему мешать.
Арей сделал ладонью властное горизонтальное движение. Дыра в полу мгновенно затянулась новым мрамором. Малейшие следы трещины исчезли.
– А еще говорят, что камень не залечивает свои раны… – сказал Арей. – А теперь я посоветовал бы всем заняться делами. Мефодий, Дафна! Найдите тех, на кого указали руны, и приведите их, если окажется, что они действительно обладают темным даром. Улита объяснит, где их искать.
– А их родители не будут против? – спросил Мефодий.
– Если они те, что нам нужны, с родителями проблем не возникнет, – спокойно ответил Арей. – В крайнем случае их решит Глумович… В этом случае его плановый инсульт мы перенесем, скажем… м-дээ… с августа на февраль… Улита, солнце, отметь у себя где-нибудь!
Ведьма сделала пометку в блокноте и неохотно махнула рукой, подзывая к себе Мефодия и Дафну. Получив от нее инструкции, они вышли из дома № 13.
– Арей чего-то недоговаривает! Ему известно что-то, что не радует его самого. А ты как думаешь? – спросила Дафна.
Мефодий прослушал вопрос. Он шел чуть сзади и смотрел на волосы и шею своей спутницы.
–А? Что? Не, неохота сейчас. Потом чего-нибудь перекусим, – сказал он.
Дафна недоумевающе уставилась на него.
Вскоре Мефодий и Дафна бросили жребий, определяя, кто к кому направится. Первых двух будущих учеников мрака они решили обойти по отдельности, чтобы не терять времени, а к третьему отправиться вместе.
Дафне выпал парень, живший в Марьине. Мефодию же досталась подмосковная девица. Доверив Мефодию отыскивать ее, Дафна не удержалась и незаметно посмотрела на мак. Мак оставался алым, и она, внутренне обрадовавшись, что Мефодий пока не изменяет ей даже в мыслях, все же выругала себя: а) за мнительность; б) за такое доверие к талисманам мрака.
«Расслабляться рано! Мефодий-то ее пока не видел», – подумала Дафна и, спрятав мак, вновь начала смутно тревожиться.
Нырнув за угол, она материализовала крылья, наложила заклинание невидимости и полетела в Марьино. Возможно, лететь и не стоило, но без полетов она тосковала. Она очень надеялась, что не встретит по пути боевую пару златокрылых, которых ее невидимость не могла обмануть.
Прежде Даф не рискнула бы подняться в воздух, понимая, что существует риск быть обнаруженной, но в последнее время ей надоело бояться. Напротив, риск будоражил ее, делал кровь горячей, а движения легкими. К тому же Улита (или Даф это только казалось, а переспросить она не решилась) будто бы вскользь обмолвилась, что мрак, взяв Даф под покровительство, покрыл ее своей страхующей завесой, позволяющей не слишком бросаться в глаза стражам света. В общем, ситуация так или иначе разруливалась. Оставалась только одна мысль, которая, возвращаясь то и дело, тревожила Даф.
«Хороша я! Светлая, стала почти штатным сотрудником мрака! Летаю тут по его поручениям. Скоро со мной Лигул будет раскланиваться!» – виновато размышляла она.
Однако бесконечная синь неба, в сравнении с которой город терялся и делался кукольно-незначительным, и встречный ветер быстро изгнали из головы Даф все посторонние мысли.
* * *
Нужный Дафне дом оказался длинной панельной девятиэтажкой грязно-бежевого цвета. На ее облупленном боку помещались оскорбительные писульки, вроде «Гриша – медяк» или «Иванова – аморальная девочка-припевочка», распространением моды на которые (и на рисунки в мужских туалетах, кстати, тоже) занимался один из комиссионеров – тощенький лысоватый тип в кожанке, похожий на спившегося киномеханика.
За одну удачно и на видном месте размещенную надпись в иерархии Тартара давали 0,0000001 у.э., т.е. условного эйдоса. Это было, конечно, немного, но если хорошо потрудиться, можно было накопить изрядно.
Едва Даф потянулась к звонку, как дверь немедленно открылась. Дафна удивленно уставилась на свой палец, понимая, что не успела нажать. Перед ней стояла полная дама в джинсах настолько облегающих, что, казалось, попади в карман хотя бы шариковая ручка, дама лопнет с треском, как шар.
– О! – сказала дама, увидев незнакомую девушку. – О! О! О! Вот как!
– Добрый день! – вежливо поздоровалась Дафна.
– Добрый? Ты уверена? Не вижу в нем ничего особенно доброго. Обычный замороченный день, – отозвалась дама, вполне уже оправившаяся от неожиданности.
Даф пожала плечами и спросила, дома ли Петр. Именно так звали возможного ученика стражей, которого ей предстояло навестить. Дама задумалась и повторно оглядела Дафну.
– Тебе Петрушка? Ты из школы? – спросила она деловито.
– М-м-м… Нет, – сказала Даф, размышляя, что проще было бы соврать, но, к сожалению, светлый страж не имеет на это права.
Однако ситуация внезапно разрулилась сама собой.
– А, ну да! Вы же теперь гимназия! Петрусик каждый раз читает мне нотации!.. Ты этого не понимаешь, мама! Ты того не понимаешь, мама! Можно подумать, мама у него круглая идиотка! У меня, к вашему сведению, два законченных высших образования и одно незаконченное! Пусть сам получит больше, а там поговорим! Ты согласна, что потом мы с ним поговорим?
– Да. Без всякого сомнения, вы с ним потом поговорите, и, видимо, не раз, – подтвердила Даф.
– Ирония? – удивилась дама. – Ты думаешь, детка, я не понимаю иронии? Я улавливаю иронию везде, где она есть. И никому ее не спускаю. Ты веришь, что я никогда никому не спускаю?
–Да, – согласилась Даф. Такой напористой особе «нет» можно было сказать только с опасностью для жизни.
– Вот видишь! Ты сказала «да»! А все потому, что я умею убеждать! Хм… Что у тебя за зверь на плече? Кот?
– Кот.
– Милашка! – сказала дама, щурясь от умиления. – Египетский сфинкс, не так ли? В этой маленькой сморщенной мордашке что-то есть. Он не похож на обычных безмозглых котов, которые пачкают слюнями ботинки. Просто пупсик! Детка, иди к мамочке!
Депресняк от удивления охрип. Милашкой и деткой его еще никогда не называли. Не отодвинься Дафна шага на полтора, число пальцев на протянутой к нему руке дамы могло уменьшиться сразу процентов на шестьдесят.
К счастью, дама уже раздумала гладить милого пупсика. Это желание, как видно, было у нее спонтанным.
– Петрусик тоже когда-то бредил зверушками, но я сказала категорически: «Или я, или они. Когда похоронишь мать, заводи хоть целый зоопарк. Хоть бешеных пингвинов!.. Пусть они пляшут танго на моей могиле!..» И веришь ты мне: к разговору о зверях мы больше не возвращались. Правда, вскоре он увлекся этими своими уродцами, но тут уж я не стала ломать хребет его личности!.. Только плюнула!
– Какими уродцами?
– Как? Он тебе не говорил? – восхитилась дама. – О, скрытный какой! Весь в меня! Я тоже не говорила мужу, как меня зовут до момента, как нужно было расписываться во Дворце бракосочетаний. Не дело сообщать людям с непонятным статусом личную информацию… Ты со мной согласна?
– Нет, – отважилась сказать Даф.
Дама великодушно кивнула со всепрощающим лицом королевы, которой наступил на мозоль гвардеец из почетного караула.
– И правильно! Теперь мы в разводе. Как видишь, я не ошиблась в этом человеке. И вообще имей в виду, со мной необязательно постоянно соглашаться, Я этого не люблю. Ты согласна, что соглашаться совсем не обязательно?
– Да, – ответила Даф, ощущая себя как на допросе. У нее мелькнула мысль сыграть напористой даме на флейте, чтобы сделать ее поспокойнее.
– Я опаздываю. Я чудовищно опаздываю. Я уже лечу… Петрусик у себя в комнате, – вдруг сказала дама.
Она направилась было к лифту, но, решив, видно, что не уделила Дафне достаточно внимания, остановилась, чтобы выстрелить новую партию слов.
– А… да… Я не говорила, куда иду? Тебе ведь чудовищно хочется узнать, не так ли? – поинтересовалась она.
Даф замотала головой, показывая, что она вполне проживет и без этого, но все равно получила ответ.
– Я председатель гражданской комиссии российского филиала международного общества по обсуждению правильности установки запрещающих знаков в центре Москвы! Не хило, а?
– Угу.
– Вот и я так думаю. Недавно у нас появилась своя печать!.. Печать – это очень важно, деточка моя! Любая бумажка с печатью выглядит гораздо серьезнее. Даже этикетка от яблочного сока с печатью становится документом!
– Неужели? – спросила Даф, с грустью вспоминая, что у Мефодия теперь тоже есть печать.
– Именно… Недавно нам удалось добиться, чтобы вопрос по поводу некой двусмысленности мигания желтого света московских светофоров был поднят в самом Нью-Йорке. Москве уже вынесли общественное порицание, но не смогли пока переслать. Факс зажевал бумагу, компьютер поломался, а человек из фонда, ответственный за сканирование, уехал в пустыню Гоби. Там никак не установят одностороннее движение верблюжьих караванов. Не правда ли, возмутительно?
Даф замешкалась с ответом, пытаясь определить свою позицию. Дама была шокирована. Она важно подняла палец, обвела в пространстве круг, точно выбирая мишень, и, наконец, прицелилась прямо в грудь своей собеседнице.
– Ты ведь не считаешь, что дорожная разметка в России правильная? Или, может, знаки не понатыканы как попало? Что ты молчишь? У тебя что, нет гражданской позиции?
Дафна торопливо подтвердила, что знаки действительно понатыканы как попало.
– Вот видишь! Я рада, что гражданская позиция у тебя все-таки имеется! Человек не должен стоять в стороне от общественных дел, особенно если у него имеется хоть какая-нибудь печать!
Дама взглянула на часы. Ее ждали великие свершения. В предчувствии этого двойная сплошная линия стиралась от ужаса и становилась прерывистой. Светофоры пребывали в замешательстве, не зная, каким светом гореть и каким мигать.
Энергичная дама шагнула к лифту. Нажав кнопку вызова, она еще раз оглянулась и внимательно оглядела Дафну, словно та была неверно установленным дорожным знаком.
– Хм… Ну что ж… Я довольна, что Петрусик начал встречаться с девочками! – сказала она.
– Я тоже рада за него, – по образовавшейся уже привычке поддакнула Дафна.
И лишь когда лифт уехал, она сообразила, о каких девочках шла речь, и ощутила себя как Депресняк, которого обозвали «деткой».
Пройдя по коридору, примечательному разве что множеством карт европейских городов, в которых удалось побывать энергичной даме, Дафна заглянула в комнату и немедленно обнаружила подростка с крупным родимым пятном на левой щеке. Брови у него смыкались на переносице и были необычной, просто невероятной густоты и жесткости.
Подросток сидел за большим столом боком к Даф и, наклонив голову к самой столешнице, вертел из проволоки самого омерзительного из монстров, которого только можно было изготовить из такого скудного материала.
По меньшей мере сорок других монстров – из глины, пластилина, проволоки, из старых пластиковых бутылок – располагались на полках, столе, подоконнике и даже на полу. Монстры были разных размеров. Самый маленький поместился бы в спичечный коробок. Самый большой, утыканный медицинскими иглами, был размером с дворнягу. Объединяло их только одно: все они навевали жуть. Даф невольно убрала руки за спину.
Услышав шорох, подросток поднял голову и посмотрел на Дафну. Брови у него встали торчком, как ежиные иглы.
– Имя? – сказал он властно, ничуть не удивившись.
– Мое? – растерялась Даф.
– Свое я знаю.
– Дарья! – сказала Даф.
– Фамилия?
– Пи… Пименова. Мы что, в милиции? Вопрос был пропущен мимо ушей. На чужие вопросы милейший хозяин монстров, видимо, не отвечал.
– Цель визита? – продолжал он. «Дать тебе в нос!» – хотела сказать Даф, но вместо этого произнесла: – Мне нужно с тобой поговорить!
Ее собеседник ничуть не удивился. Отложив проволоку, он встал, подошел к Даф и протянул ей руку. Ростом изготовитель монстров был примерно с Даф. Рукопожатие его отличалось сухостью и деловитостью. Говорил он отрывисто, делая между словами внушительные паузы и резко повышая тон, почти вскрикивая, в самых неожиданных местах.
– Петр Чимоданов. Подчеркиваю – Чимоданов. Первый гласный звук «и». НО! С мерзким словом «чемодан» моя фамилия не имеет ничего общего. Ты учла этот нюанс? Зарубила на своем хорошеньком носу?
– Учла. Зарубила, – вежливо сказала Даф. У нее возникло желание поменять уши у Чимоданова местами, предварительно оторвав их. Она уже почуяла, что перед ней редкостное хамло.
– Еще учти, что слово «Петрусик» при мне лучше не произносить. В крайнем случае: Петруччо.
– Но твоя мама…
– НО! Подчеркиваю: ты не моя мама.
– Хорошо-хорошо… – кивнула Даф, думая, что сынок пошел характером в мамашу.
– Просто странная деталь… Один парень из класса дразнил меня – Петрусик Чемоданов. Обалденно смешно… Повторял два года подряд изо дня в день!.. Я просил его остановиться… НО! Ему казалось, что от многократного употребления шутка становится только смешнее.
– А сейчас он больше так не делает? – спросила Дафна, надеясь сразу добраться до финала.
Чимоданов посмотрел на большого монстра, утыканного иглами.
– Подтверждаю: не делает. Он откусил во сне половину языка. А накануне я пожелал ему именно этого. Идиотское совпадение, не находишь?
–Да, идиотское, – сказала Даф, печально посмотрев на черные сомкнутые брови. – Он хотя бы жив?
– Подтверждаю: живет и процветает. Ест с аппетитом. Ходит в школу. Сдает письменные работы в огромном количестве.
– Только письменные?
Змеиная улыбка скользнула по губам Чимоданова.
– НО! Вслух его не спрашивают. Даф посмотрела на кота. Рвущиеся на свободу крылья горбом стояли под новым, наспех раздобытым три четверти часа назад комбинезоном. С комбинезоном у Дафны едва не возникла накладка. Денег у нее не было, а таскать с собой крылатого котика было все же стремно. Учитывая ненадежность заклинаний невидимости, которые раскисали от малейшего дождя, даже от случайной капли из кондиционера, нездоровый интерес окружающих был обеспечен, итоге Дафна решила воспользоваться методом Эссиорха и поискать неудачливый комбинезон. Однако неудачливые комбинезоны обнаруживаться упорно не желали. Никто из-за них не грабил инкассаторов, не продавал эйдоса и не разрушал семейных уз. В основном их приобретали тихие старушки с пониженным давлением или энергичные молодые особы с повышенным. Наконец почти отчаявшейся Дафне удалось найти комбинезон, который двумя неделями спустя надели бы на кошку с котятами перед тем, как уйти на работу. Ничего страшного бы не произошло, но котята испытали бы ряд неудобств. Несколько минут спустя комбинезон уже красовался на недовольном Депресняке.
– Радуйся, что помог котятам! – заявила ему Даф.
И вот теперь полыхающие зрачки Депресняка были устремлены не на Чимоданова, а на его монстров. Хвост кота – верный барометр его настроения – подрагивал.
«Странно, – подумала Дафна. – Чего это он?»
Депресняк спрыгнул с ее плеча и крадучись пошел мимо монстров, выстроившихся вдоль письменного стола Петруччо. Чимоданов напряженно смотрел на кота. Дафна заметила, что на лбу у него выступил пот.
– Нет! Я сказал: нет! Не трогать! – внезапно крикнул Чимоданов придушенным голосом.
Прежде чем у Дафны успела сформироваться по этому поводу отчетливая мысль, что-то мелькнуло в воздухе. Одна из фигур – жуткая полуящерица-полупантера, искусно собранная из жженых пластиковых бутылок и проволоки, бросилась на кота.
Депресняк извернулся, перекатился на спину и с силой ударил монстра задними лапами. Пластиковые бутылки отлетели в угол. Не успели они удариться о стену, как еще несколько монстров пришли в движение. Среди них и самые крупные, размером почти по колено Даф. Кот зашипел, собираясь защищаться.
Дафна рванула из рюкзака флейту.
– Стоп! – крикнул Чимоданов. – Стоп! Всем стоять!.. Я сказал: никому не двигаться!
Он бросился животом на пол и сгреб своих воинственных страшил в кучу, накрыв их грудью. Те возились, пытаясь выбраться. Двигались они медленно, на человеческий взгляд, заторможенно. Исключение составляла только ящерица-пантера, которая снова пыталась атаковать Депресняка.
– Ну вот! Теперь ты знаешь… Довольна? – крикнул Дафне Чимоданов. Даф опустила флейту.
– Я – нет… Но кое-кто обрадуется, что не ошибся в тебе. Ты не представишь мне свою орду?
Чимоданов вскинул голову и, недоумевая, уставился на нее.
«Ага! А вот теперь ты точно удивлен! Пытаешься просчитать меня, но не можешь», – удовлетворенно подумала Даф.
Убедившись, что монстры успокоились и больше не бросаются на кота, Петруччо встал.
– Хм! Ты действительно хочешь познакомиться с моими монстрами? – протянул он недоверчиво.
– Подтверждаю. С тобой же я познакомилась, – ответила Дафна, убежденная, что Чимоданов, в отличие от своей мамочки, не уловит иронии.
Так и оказалось.
– Их тут сорок, но большинство получились неживые. Я так и не смог ничего с ними поделать, – сказал Петруччо, кивнув на неподвижные фигурки на полках.
– А живых много?
– Живых только пять. Правда, иногда они оживают не сразу, а с запозданием… – сказал Петруччо.
– А как ты их оживлял? – спросила Даф.
Для нее важно было понять: происходило ли это по магическому ритуалу (тогда это свидетельствовало бы, что перед ней маг, которому место в школе волшебства) или по творческой созидательной или разрушительной воле (это уже врожденный дар стражей).
Чимоданов замялся.
– Я сам не знаю… Я дышал на них. И представлял.
– И все?
– Ну да. Все. Когда первый вдруг ожил и шевельнул рукой, я ужасно испугался. Поклялся больше этого не делать. Ни за что. Никогда.
«Страж. Но темный», – подумала Дафна с сожалением.
– А потом сделал второго, третьего и так далее? – спросила она. Петруччо кивнул.
– Вроде того… Знакомься. Вот эти крайние – Визгарь и Крошило. Они тупые, хотя сильные. Могут только сражаться.
Даф посмотрела на двух массивных монстров, один из которых был тот самый, с медицинскими иглами. Ногами второму служили два старых утюга, грудью – ржавый тостер, в остальном же он был собран из чего-то непонятного. Угадывались только электрические шнуры с вилками. Щупальца?
– Вдвоем они прикончили бы твоего кота на месте, – сказал Петруччо.
– Сомневаюсь, – заметила Даф.
– Подтверждаю: прикончили бы. Ты не видела их в деле.
– А ты не видел в деле моего котика… Кто на него бросился-то?
– Мартина. Она далеко не самая сильная. НО! Сейчас она нервная. У нее детеныш.
– Детеныш? Где? – поразилась Даф.
– Кастет! Иди к папочке!.. Топай сюда, тебе говорят!
Петруччо наклонился и погладил маленькое существо, мягкое как клубок шерсти, из которого оно, кстати, и состояло. Дафна хотела последовать его примеру, но Визгарь и Крошило шагнули вперед, а Мартина так и заметалась лаской у нее под ногами. Дафна отказалась от своей затеи, одновременно подумав, что более неподходящего имени для такого милого существа придумать невозможно.
– Они сами его собрали и теперь собираются защищать. Они тебе пока не доверяют. Лучше не суйся! – предупредил Петруччо.
Лишь один монстр не суетился и спокойно разглядывал Дафну. Он был наименее отталкивающий из всех, не считая, разумеется, детеныша, с большой головой, мягкой и лысой, старательно вырезанной из твердого пенопласта.
– А это Зудука. Он самый умный. Много читает, смотрит телевизор. Я играю с ним в шахматы. Разве только разговаривать не умеет, – заметил Чимоданов. – Зудука!
Зудука важно поклонился Дафне, подошел к ней и так же важно, как его хозяин, протянул для рукопожатия руку из набитой ватой перчатки. Чтобы поздороваться с ним, Дафне пришлось наклониться. Пожав мягкую ладонь монстра, она вскрикнула и уставилась на свою руку. Что-то кольнуло ее в ладонь.
Лысый Зудука медлительно повернулся и, переваливаясь, удалился с крайним достоинством. Петруччо Чимоданов гоготнул.
– Ну вот, опять он засунул в перчатку булавку! Он так шутит. А недавно он приклеил ночью мои тапки к полу. Но сам бы Зудука не сумел как следует их прижать! Я догадываюсь, что за фрукт ему помогал!
Чимоданов испепеляюще посмотрел на Крошило. Монстр с ногами-утюгами виновато завозился и, топая, попытался спрятаться за стул.
– И что ты будешь делать? Теперь, когда знаешь мою тайну? Разболтаешь? – угрюмо спросил Чимоданов у Дафны.
– Нет, – сказала Даф. – У меня есть идейка получше. Обувайся! Нас уже ждут.
– Кто еще ждет? – напрягся Петруччо.
– Те, кого не будут удивлять твои странности.
Даф присела на корточки, высматривая под столом Депресняка. Адский котик вполне дружелюбно обнюхивался с самым мелким из монстров. Остальные, хотя и смотрели в оба, им не мешали.

0

6

Глава 6 Влюбись или умри!
Мефодий долго трясся в электричке. Вагон был разболтанный и старый. Часть окон вообще не закрывалась, другая часть, напротив, не желала открываться. Электричку наполняли в основном издерганные жарой дачники. Мефодий неосторожно наступил в чью-то рассаду, и ему пригрозили отвернуть голову.
«Это был бы символичный финал. Будущему повелителю мрака отвернули голову за рассаду», – думал Мефодий, спасаясь от разгневанной пенсионерки и ее жилистого, похожего на беговую курицу, супруга.
После продолжительной тряски он прибыл в тихий подмосковный городок и долго бестолково петлял по улицам, отыскивая нужный дом. Это оказалась шестнадцатиэтажка с единственным подъездом. Газончик, гимнастические брусья, на которых сушился чей-то ковер, телефонная будка с отрезанной трубкой. Возле мусорника, в пыли, лежала стая в семь-восемь разомлевших от солнца дворняг. Лишь одна проводила Мефодия взглядом и слабо тявкнула – просто для порядка.
Вход в подъезд преграждала железная дверь с домофоном. Кода Мефодий, естественно, не знал, да и расположение квартиры представлял лишь визуально, со слов Улиты: десятый этаж, вторая налево.
Сообразив, что высаживать дверь не лучший вариант (да и непонятно еще, получится ли), а ждать, пока кто-нибудь надумает выйти или войти, можно до бесконечности, Мефодий стал озираться в поисках другого решения.
На скамейке у отцветшей сирени сидели двое парней, на пару лет старше Мефодия, и девушка с короткими темными волосами. Физиономии у всех были отчаянно скучающие. Изредка кто-нибудь из троицы зевал, и тогда зевали и остальные двое.
Мефодий приблизился к ним как раз в тот момент, когда один из парней, обладатель мелкой россыпи угрей на лбу, метко плюнул в урну, расположенную от него в добрых трех метрах. Мефодий невольно оценил технику, с какой это было выполнено.
– Умница, Дрон! Плюешься ты хорошо. А теперь расскажи что-нибудь веселое! Я дохну от скуки! – потребовала девушка.
Парень скорчил страдающую гримасу.
– Ну чего, тля, сразу я? Я чего, клоун, тля? – сказал он пискляво.
Негодуя, он попытался еще раз доплюнуть до урны, но промахнулся, испортил впечатление от предыдущего выступления и вконец стушевался.
– Я могу рассказать, как Колян, тля, половой тряпкой в завучиху попал, когда они на лестнице с Митушковым швырялись. Она идет, тля, вся такая, а тут тряпка прямо по очкам, тля… Она, тля, стоит и обтекает… – предложил он после долгой паузы.
Девчонка поморщилась.
– Не надо. Ты это месяц назад рассказывал. Похоже, с того времени в твоей жизни не было ярких впечатлений.
Ее поклонник тяжело задумался. Он смутно ощущал, что ему надерзили, но его мозг был слишком неповоротлив, чтобы найти достойный ответ.
–Ты че-то не то мутишь! – произнес он страдальчески.
– Тогда пусть нас рассмешит Илья! – предложила девчонка.
Она ткнула пальцем в высокого костлявого подростка, единственным украшением которого были свисавшие с верхней губы редкие усы. Выражение лица у него было такое мрачное, что его уже прямо сейчас можно было оформлять похоронным агентом.
– Не рассмешит, – произнес он гнусавым, не по годам голосом.
– Совсем не рассмешит? – уточнила девушка.
– Совсем.
– Потому что упрямится?
– Он смешит только за деньги. Давай миллион, и тебе будет смешно… Ха-ха как смешно! – сказал усатый Илья.
Мефодий прикинул, что, будь у него миллион, он отдал бы его за то, чтобы не слышать, как похоронный агент будет кого-то смешить.
«Редкостные тормоза. И чего она в них нашла?» – подумал Мефодий, незаметно для себя любуясь девчонкой. Была ли она красивой? Да нет, пожалуй. Разве что хорошенькой. Если считать по пустякам и очень придирчиво, то недостатков можно было найти немало. И подбородок, пожалуй, кругловат, и губы слишком пухлые, и лоб хотелось бы не такой выпуклый, и глаза смотрят слишком нахально. Другое дело, что все вместе гармонично сочеталось, усиливаясь общей живостью лица, – и в результате на девчонку хотелось смотреть до бесконечности.
– Блин, до чего тоскливо с вами! – сказала девчонка с раздражением, обращаясь к своей свите. – Если ходить, то по каким-то помойкам. Если кино, то только на видике. Денег у вас нет даже на сок в палатке. Толчетесь лишь у подъезда… Какой от вас прок?
Оба поклонника уставились в асфальт. На асфальте усатый обнаружил чью-то ступню в светло-желтом ботинке. Вслед за ступней он изучил светлые брюки, клетчатую майку с пивной рекламой и, наконец, лицо. Мало-помалу все, что он увидел, собралось у него в единую картину.
– Дрон, что это такое? – спросил усатый Илья, мутно глядя на Мефодия.
– Где?
– Вот тут стоит!
– Не знаю, – отвечал писклявый Дрон.
– Ты это здесь ставил?
– Не-а, не ставил.
– Разрешал ему тут стоять?
– Не-а, не разрешал.
– Тогда спроси у этого, чего оно тут торчит?
– Оно, чего ты тут торчишь? А, тля? – поинтересовался Дрон, обращаясь к Мефодию.
Буслаев заставил себя не кипятиться. «Бесплатно кипят только чайники», – вспомнил он слова Эди.
– Я хочу попасть в подъезд. Собирался спросить код, – терпеливо пояснил он.
– Что оно пропищало? А, Дрон? У меня уши заложило, – спросил Илья.
– Оно пропищало, что хочет в подъезд, но не может открыть дверь.
– А к кому оно хочет попасть? Дрон, спроси!
– Спрашиваю: оно, ты к кому? – озвучил Дрон. Лицо его сияло от удовольствия. «Еще секунд на десять моего терпения хватит!» – подумал Мефодий.
– На десятый… – сказал он.
Его ответ неожиданно заинтересовал девушку.
– На десятый? К кому?
Мефодий замялся, соображая, стоит ли отвечать.
– Вторая дверь налево… К Наташе Вихровой, – сказал он.
Девушка почему-то усмехнулась, а ее поклонники засуетились, как два застигнутых среди крошек таракана, когда в кухне внезапно вспыхивает свет.
– Это существо мне не нравится. Оно наглое. Дрон, скажи этому, чтобы оно отвалило! – заявил Илья.
– Легко! Оно, отвали! – сказал Дрон, обращаясь к Мефодию.
Буслаев прищурился, но остался на месте.
– Ты еще здесь? Я, кажется, сказал тебе: вали отсюда! – Усатый Илья встал. Он оказался еще длиннее, чем Мефодий мог предположить. Чтобы засветить ему в глаз, Мефодию пришлось бы забраться на скамейку.
– Оно не понимает! Оно совсем тупое! – сказал Дрон. – Значит, так, оно, мы считаем до трех. На счет «три» тебе будет больно… Раз!..
Мефодий закрыл глаза. Сознание его стало пустым и ясным. Что именно сейчас произойдет, он не знал. Понимал только, что спускает охранную пружину мрака. Видел, как, искажая реальность, качнулся из небытия темный маховик, реальный, как лезвие прикованной на цепь черной секиры. Последнее время это получалось у него все легче и легче. Эйдос болезненной искрой обжег грудь.
«Не убивать! Не ранить! Только напугать!» – спохватился Мефодий. Мрак не знает полумер и нуждается в уточнениях.
– Два! – в предвкушении сжимая и разжимая потные ладошки, сказал писклявый Дрон.
Мефодий ожидал удара на счет «три», но кулак длинного прилетел гораздо быстрее. Мефодий успел увидеть только начало движения и инстинктивно дернулся в сторону, спасая голову. В результате вместо удара в подбородок он получил скользящий удар в скулу. Его голову отбросило сантиметров на десять. Он едва устоял на ногах. Все-таки разница в весе у них приличная, хотя удар усатого Ильи и далек был от совершенства.
Однако куда сильнее боли была ярость. Сознание Мефодия захлестнула тьма. Эйдос снова вспыхнул в груди, пытаясь упредить роковую ошибку.
Внезапно на лице усатого появилось бесконечное удивление. Он увидел за спиной Мефодия нечто, что укрылось пока от самого Буслаева.
Стая собак, спокойно отдыхавшая у мусорника, внезапно сорвалась с места. Обычно перед нападением дворняги долго лают, накручивают себя. Эта же стая неслась беззвучно, сосредоточенно, ясно видя цель. Три крупные, с подпалом, желтоватые псины мчались впереди, а мелочь сзади. Всего несколько секунд потребовалось им, чтобы преодолеть расстояние от мусорника до подъезда. Здесь же – все так же безмолвно – они рассыпались полукругом, как при загонной охоте.
– Они не тронут… Это жалкие шавки, тля… Они… – начал Дрон, но самая крупная из собак уже оторвалась от земли. Слюнявая пасть толкнула Дрона в подбородок. Сбив Дрона на асфальт, пес навис над ним, не кусая, но и не позволяя шевельнуться. Еще один пес замер чуть сбоку. Крупные капли его слюны падали Дрону на лоб. Четыре внимательных, словно и не дворняжьих взгляда, примораживали подростка к асфальту.
– О, тляяяяя-а-а-а!
Дрон тихо заскулил, не смея стереть с лица капавшую на него собачью слюну.
Усатый Илья, атакованный сразу несколькими дворнягами, повисшими у него на брюках, вопя, бестолково кружился на месте, пока еще одна крупная, на базе овчарки изготовленная псина, прыгнув сзади, не толкнула его лапами. Количество лежащих на асфальте тел разом удвоилось.
– Три!.. – досчитал Мефодий. – И я по-прежнему здесь… Еще есть вопросы по существу проблемы?
Вопросов не оказалось. Парни выглядели подавленными. Если Илья держался, то Дрон был близок к тому, чтобы звать маму. Мефодию, хотя скула его ныла и тяжелела, предрекая фингал, стало неловко. Ну фингал и фингал. Им после займется Даф. Будет приятно ощутить прикосновение ее легких рук…
– Ладно, побаловались и хватит… А теперь оно хочет, чтобы вас тут не было! Желательно бегом! Озвучь, Дрон! – приказал Мефодий.
Однако Дрон ничего не озвучивал, а лишь закатывал глазки. Ему мерещилось, что он смертельно ранен и истекает кровью, хотя на деле он был лишь основательно обслюнявлен. Приятель потянул его за рукав.
Подчиняясь голосу Мефодия, круг дворняг неохотно разомкнулся.
В сопровождении псов оба поклонника доплелись до угла дома и здесь, не сговариваясь, понеслись таким галопом, словно уже сейчас готовились на Олимпиаду-2012.
Собаки с лаем погнались было за ними, но внезапно вернулись и, словно сами удивляясь своей прыти, мирно улеглись у мусорника.
Мефодию неожиданно пришло в голову, что, пока собаки прогоняли приятелей девушки, она вела себя на редкость спокойно. Никакого шока, никакой паники. Похоже, все происходящее забавляло ее – не более.
– Так какой код? – переводя дыхание, спросил Мефодий.
Прежде чем ответить, девушка достала из кармана конфетку, развернула, внимательно осмотрела, будто втайне надеялась увидеть там слово «ЯД», и отправила ее в рот.
– Код тебе не нужен. И десятый этаж тоже, – сказала она.
– Почему это?
– Потому что у Вихровых никого нет дома.
– Откуда ты знаешь?
– Да вот, знаю… Наташа Вихрова – это я.
– Ты?
– Угу… Только, боюсь, тебе придется поверить мне на слово. Документов у меня нет, и даже пятка не подписана, – заявила девчонка.
– А я Мефодий, – сказал Буслаев.
Обычно его редкое имя вызывало удивление или недоверие: «Как-как? Мефодий? Может, не надо гнать?», однако эта девица отнеслась к имени Мефодий с таким спокойствием, точно у нее все знакомые были Иммануилы, Фердинанды или, на худой конец, Ахиллесы.
– А-а!.. Забавное имя! А мне больше нравится, когда меня называют Ната или Натали.
Дальше в беседе пошла такая случайная чехарда, которая может быть только у недавно познакомившихся людей. О цели своего визита Мефодий пока помалкивал, помня совет Арея вначале приглядеться к человеку. Да и Вихрова не интересовалась, кто он и зачем ее искал. Судя по тем двум типам, которые удалились в сопровождении собачек, она особенно не фильтровала свое окружение и вообще удивить ее можно было только случайным попаданием метеорита в тарелку с супом.
Зато Мефодий узнал о Нате Вихровой много интересного. Например, услышал кучу категоричных суждений в духе: «Мне никогда не хочется спать!», «Мне никогда не бывает холодно!», «Я никогда ни в кого не влюблюсь!», «Я никогда не опаздываю, если сама этого не захочу!», а также: «Ну разве это не кайф? Негры в Африке умирают от жажды, а мы с тобой пьем холодную воду! Ну согласись, кайф? Они там мучаются, а нам тут клево!»
– Кайф! – не вслушиваясь, машинально повторил Мефодий. Голова у него странно кружилась.
– О, признался! Он признался, люди, что он нравственная амеба! Ловите маньяка! – завопила Вихрова, но, к счастью для Мефодия, пылающих негодованием прохожих поблизости не оказалось. Да и вообще, кроме телефонной будки с отрезанной трубкой и возможных вездесущих духов мрака, никто не мог подслушать их разговора.
В данный момент Мефодия больше волновало другое. Он уже несколько минут замечал, что с ним происходят загадочные вещи. Он хотел, но не мог оторвать глаз от лица Наты. Взгляд приклеился к нему так же, как некогда в детстве язык прилип к полозьям санок, когда он зачем-то попытался лизнуть их на морозе. Мефодий чувствовал, что не смог бы отвести взгляд даже в том случае, если сзади на него мчался бы грохочущий самосвал.
Подвижное лицо девушки, то смеющееся, то капризное, не отпускало его. Ната то закатывала глаза, то надувала губы, то хохотала, то поправляла волосы – и все эти случайные, хаотические движения сливались в какую-то странную мимическую мелодию. Мефодию чудилось, будто он присутствует на сеансе темного гипноза. Буслаев отчаянно сопротивлялся, но замечал, что его лицо начинает кривиться, смеяться или надувать щеки синхронно с тем, как это делает девушка. Он почувствовал, что еще немного, и его собственная воля окажется настолько порабощенной, что он ласточкой спрыгнет с крыши многоэтажки, если это доставит его новой знакомой хотя бы мимолетное удовольствие.
И, кажется, сама Вихрова отлично осознавала, что происходит с Буслаевым. В глазах ее Мефу чудилась насмешка.
Эта насмешка и решила исход поединка. Поняв, что каждая новая минута подтачивает его волю, сжирает ее, Мефодий попытался отвернуться, чтобы разорвать с лицом Наты визуальный контакт. Он смутно ощущал, что именно в этом и состоит сила девчонки. Каким-то чудом ему удалось немного повернуть голову, но Вихрова тотчас коварно перебежала на новое место – и опять Мефодий оказался в тисках.
Снова лицо его начало послушно кривиться, пытаясь успеть за постоянно меняющимся лицом Наты.
«Ну уж нет! Пигалица! МЕНЯ! Не бывать этому!» – подумал Мефодий и, точно разрывая паутину, с усилием закрыл глаза. Одновременно с этим он представил небольшой круг, через который девчонка не могла переступить, чтобы коснуться его. Он ощущал – Арей все же сумел развить у него начатки интуиции – что прикосновение юной особы ничуть не менее опасно. Так, с закрытыми глазами, постепенно вновь обретая контроль над собой, Мефодий простоял несколько минут. Его бросало то в жар, то в холод, лоб заливал пот, колени дрожали и вихляли, точно у пританцовывающего Тухломона, но Мефодий понимал, что это скоро должно закончиться. Это кипит и бурлит в нем чужеродная, сопротивляющаяся магия, утратившая связь с хозяйкой. Раза четыре он ощущал, что девчонка пытается пробиться в защитный круг, но неведомая сила останавливала ее у черты.
Наконец воля вернулась к Мефодию в полной мере. Он решительно открыл глаза и спокойно посмотрел на Нату. Вот теперь она действительно озадачилась. Безумная, иссушающая игра мимики прекратилась.
– Как ты освободился? Обычно парню, чтобы влюбиться в меня, нужно всего две-три минуты! А ты двадцать минут сопротивлялся, а потом еще и стряхнул чары! – воскликнула Ната.
– Влюбиться в тебя?
– Ну да… – Она немного смутилась. – Все началось в пятом классе. На контрольной по математике – сама не знаю зачем – я начала строить глазки учителю… Даже не строить, а так… кривляться… Он терпеть меня не мог, и терять было особенно нечего… Я строила глазки, улыбалась и думала: что, слабо пятерку поставить, старый пень? Хотя бы одну… В общем, забегая вперед, он поставил мне в журнал столько пятерок, что у него закончилась строчка и еще пятерок сто он поставил просто на столе… Он даже в воздухе пытался писать, когда его увозили в психушку. Я думала, это случайность, но вскоре ситуация повторилась, правда, уже с одним парнем из десятого.
– И этого в психушку? – заинтересовался Мефодий.
Ната одарила его поощрительным взглядом.
– Не-а. К тому времени я научилась вовремя притормаживать. Манипулировать, не доводя до точки закипания. Иметь хорошие тормоза – ценная вещь, если только не нажимать на них слишком часто.
– То есть, если ты захочешь, то заставишь человека сделать что угодно? – уточнил Буслаев.
– Угу. Хоть носом кнопку лифта нажимать до конца жизни… – сказала Ната самодовольно. – Для мне достаточно коснуться человека или удержать его взгляд. Но на тебя вот не подействовало. Ты что, особенный?.. А? И вообще, почему я тебе все это рассказала? А?
Заметив, что девчонка вновь начинает испытывать на нем игру своей мимики, Мефодий благоразумно отвернулся. Если тебе один раз удалось увернуться от кирпича, это не значит, что стоит просить приятеля кинуть еще.
Ната хотела коснуться его, но неожиданно с крайним удивлением посмотрела на свою ладонь.
– Эй! Я не могла даже коснуться тебя, хотя ты просто стоял! Ты не разрешил мне! Как это сделал? Мой дар не знал осечек! – сказала она.
– Твой дар? – переспросил Мефодий с улыбкой. Он понял уже, что, победив однажды, получил иммунитет.
– А чей? Не твой же? – возмутилась Ната. В ее голосе, однако, не было уверенности.
– Угадала. Этот дар должен был стать моим, но я уже не смог его взять… – заметил Буслаев.
Он задумался, вспоминая недавние ощущения жара, холода, тоски, восторга, и добавил:
– И, по правде говоря, я рад, что не смог. А теперь идем – нас ждут!

Глава 7 Хмыренок районного масштаба

Часа полтора спустя Дафна с Мефодием, оба со спутниками, встретились в центре зала на станции метро «Чеховская». Внешне событие никак не тянуло на знаменательное. Обычная встреча в запруженном людьми месте, где мечтательные лица влюбленных чередовались с деловыми физиономиями посматривающих на часы дядечек, у которых на лбу было написано: «Передам папку, и катитесь вы на все четыре стороны!» Чуть ближе к переходу коротковолосая девушка то обнимала парня, то принималась его ругать. Судя по диалогу, парочка ухитрилась, все на свете перепутав, по полчаса прождать друг друга на всех станциях ветки, начиная с кольцевой.
Ната и Дафна посмотрели друг на друга без восторга. Мефодию с его образным мышлением почудилось, что два стальных лезвия в руках у опытных Фехтовальщиков осторожно коснулись друг друга и отпрянули. Далее состоялся примерно такой разговор.
– Привет! – сказала Ната.
– Взаимно! – отвечала Даф.
– Ты как?
– Я никак.
– А зовут как?
– Никак.
– Чего так плохо-то? Вообще никак не зовут? И дела никак?
– Дела лучше всех, – кратко ответила Даф. Ната царапнула ее неласковым взглядом.
– Хм… А говоришь «никак», – протянула она. – Занятные у тебя волосы! Крашеные, конечно?
– Парик, – сказала Даф.
– Ну-ну, мутируйте дальше! – заметила Ната, и на этом первый боксерский раунд завершился примерно вничью с той только разницей, что Дафна пока работала в обороне.
Петруччо Чимоданов торчал рядом, сутулясь и сунув руки в карманы. В грохочущем людном метро ему было неуютно. Руководить за многолюдством было некем, не останавливать же проходящих криками: «НО! Поясняю: стоять! Слушаться!» Чимоданов томился и походил на суслика, которому хочется забиться в нору, к письменному столу и рукотворным монстрам.
С Натой он едва поздоровался. Мефодию же буркнул нечто совсем невразумительное. Однако на него никто не обиделся. Есть люди, обижаться на которых невозможно.
– Ну что! Пошли на Дмитровку! – бодро и жизнерадостно – даже, пожалуй, слишком бодро и жизнерадостно – сказала Дафна.
Ната насторожилась.
– А что там на Дмитровке? – спросила она.
– Да, кстати? – присоединился Петруччо, спохватившийся, что он тоже не в курсе.
– М-м-м… – затруднилась Дафна. – Ну не то, чтобы офис или школа… но…
– Вроде как учебное заведение? – уточнил Чимоданов.
– Точно, – подтвердил Меф, приходя на помощь Даф. – Заведение. В самую точку.
Слово ему понравилось. Он решил, что теперь всегда будет называть Дмитровку, 13 заведением. Пожалуй, это слово точнее отражает суть их темной шарашки, чем название «резиденция».
– Ну, так мы идем или нет? – поторопила Ната.
Терпения у нее было не больше, чем у пьяного сапера, решившего, что самый простой способ пересечь минное поле – прыгать с кочки на кочку.
Мефодий заметил, что у эскалатора Даф будто случайно замешкалась, пропуская всех вперед, и достала что-то из кармана. Мефодий присмотрелся.
– Мак? Разве он был розовый? – удивился он. Даф ничего не ответила. Она прижала к себе Депресняка и шагнула на движущуюся лестницу.
– Эй! – вспомнил Мефодий. – Ты мне фингал не заговоришь?
– У меня нет медицинского образования. Обратитесь в детскую поликлинику по месту жительства, господин Буслаев! – с вызовом сказала Дафна.
Мефодий озадачился. Две минуты назад все было нормально, а теперь вот на пустом месте всплеск. Как же надоели все эти девчоночьи капризы!
– Что с тобой такое? Разве ты больше не мой страж-хранитель? – спросил он с обидой.
Дафна промолчала и принялась наглаживать Депресняка с таким упорством, что, будь у кота хотя бы пучок шерсти, выработавшегося электричества хватило бы на сутки всему метрополитену.
– Ты его так до дыр протрешь! – заметил Мефодий.
– Мой кот! Что хочу, то и делаю! Захочу – засуну его в шестерни эскалатора! – мстительно отвечала Дафна.
Буслаев решил, что у него слуховые галлюцинации.
– Куда-куда сунешь? Эй, разве ты не светлая?
Даф опомнилась, поцеловала Депресняка в уродливую морду и без особых церемоний вновь забросила его на плечо.
– Я была светлая. А теперь благодаря тебе я в крапинку. И вообще, Буслаев, займись-ка лучше своей приятельницей, родившейся с тобой в один день.
– Ты что, ревнуешь? – удивился Меф. Этот простой вопрос стал запальником, который поднесли к давно заряженной пушке.
– КТО? Я?! Ты бредишь, Меф!
ПУФ! Десятком метров ниже на эскалаторе без видимого постороннего вмешательства с треском лопнули два стеклянных шара. Диспетчер, недоумевающая старушка, полная переживаний и подозрений, выскочила из своей застекленной будочки. Опыт подсказывал ей, что плафоны сами собой не разбиваются. И даже когда виноватых нет, они существуют по умолчанию. Задребезжал электрический звонок вызова милиции.
– Ой! Это не я!.. Я не хотела! – виновато шепнула Даф и уткнулась лбом в плечо Мефодию. Звук осыпающегося стекла утихомирил ее.
– Ничего, Дафна! В следующий раз ссориться мы с тобой будем только в комнате без тяжелых предметов и с резиновыми стенами! – сказал Буслаев.
Эскалатор, наконец, закончился. Никто не пытался их задержать, и они спокойно добрались до Большой Дмитровки.
Оказавшись у затянутого строительной сеткой Дома, Ната Вихрова и Чимоданов остановились и вновь принялись задавать вопросы: а что, а как, а почему? Вдобавок Ната опять, на нервной, что ли, почве, начала «пляску лица». На Дафну, как на стража, это не подействовало, Мефодий был готов и сразу отвернулся, а вот Чимоданов… Бедный Чимоданов, не дерни Мефодий его за рукав, гарантированно попал бы под машину. Глазки у него стали стеклянные, а в зрачках разве только розовых мультяшных сердечек не появилось. Однако скоро он очухался и принялся задавать дурацкие вопросы с удвоенным рвением, причем пару раз в его голосе появлялись прямо-таки мамочкины руководящие интонации.
Мефодий счел, что в целом подозрительность Вихровой и Чимоданова объяснима. Еще бы – притащили невесть куда и заманивают на малопонятную стройку. Любой подросток, выросший в каменных джунглях Москвы, забил бы тревогу, заподозрив неладное.
– Если боитесь, мы с Даф пойдем вперед, – сказал Мефодий.
– С Даф? Никогда не слышал, чтобы Дашу называли Даф! – сразу отреагировал Чимоданов.
– А я не слышал, чтобы «чемодан» просил писать его через «и», – буркнул Мефодий и, не дожидаясь ответного удара Петруччо, приподнял строительную сетку, ведущую к обшарпанной двери.
Он стал искать руну входа, ожидая, что та вспыхнет, но, к его удивлению, руны на привычном месте не оказалось. Она была то ли специально сколота, то ли случайно отвалилась вместе с большим куском штукатурки.
Даф и Мефодий обменялись красноречивыми взглядами. Если нет руны перехода, то нет и открытого прохода в резиденцию, нет пятого измерения и… вообще получается, ничего нет, кроме обветшавшего дома с провалившимся полом.
Однако, толкнув дверь, Мефодий понял, что это не так.
Резиденция существовала, но изменившаяся до неузнаваемости.
Теперь она больше напоминала средней руки офис. Исчезли: фонтан, картины, черный мрамор и все прочее упадочное великолепие. Присутствовали, несколько безликих столов, полдюжины компьютеров с невообразимым переплетением шнуров, шкафы с картонными папками для документации и два желтоватых дивана из кожзаменителя. Кроме того, то ли для сбора пыли, то ли для иного, неведомого отдохновения души рядом с диванами торчала искусственная пальма. Ее пластмасса бодро и свежо зеленела, несмотря на множество воткнутых в горшок окурков.
Изумившись до крайности, Мефодий осадил назад. Он решил, что что-то перепутал и попал не в тот Дом. Однако почти сразу увидел в приемной на секретарском месте… Мамзелькину. Старушка пребывала в одном из цивильных своих обличий да и выглядела вполне бодро. Ну лет на семьдесят с хвостиком. Зачехленная коса и вылинявший рюкзак, разумеется обретались на обычных местах. Без них Мамзелькину невозможно было себе представить. Воображение начинало пробуксовывать, и не за что ему, бедному, было зацепиться.
Набив глиняную трубку солдатской махоркой, Мамзелькина демонстративно выдыхала вонючий дым в сторону двух амбалов в темных костюмах, сидящих на диване напротив.
В первую минуту Мефодий решил, что это комиссионеры, ибо это племя крайне разнообразно и кого только не отыщется в нем, но, приглядевшись, понял, что амбалы вполне естественного, совершенно непластилинового происхождения.
Услышав звук открывшейся двери, оба амбала разом вскочили на ноги и уставились на Мефодия колючими глазами. Пиджаки у обоих оттопыривались и, в чем Меф был уверен совершенно точно, не бутербродами, которые мамочка приготовила им на обед. От настороженных глазок этой парочки так и веяло рутинным отсутствием гуманизма. В сравнении же с их габаритами кладбищенские качки, с которыми Мефу и Улите как-то пришлось иметь дело, показались бы недокормышами. Есть профессии, которые буквально отпечатываются на лицах. Так и этих представителей рода человеческого невозможно было принять за ученых-гуманитариев, менеджеров или продавцов женской одежды.
Дафна, Чимоданов и Ната остановились у входа, не решаясь проходить дальше. Чимоданов и Ната вопросительно и с вызовом смотрели на Даф, она же изо всех сил делала вид, что в курсе происходящего. Один только Депресняк вел себя естественно. В настоящее время его внимание целиком захватила правая передняя лапа, поддержанием чистоты которой и занимался раздвоенный, немыслимого цвета язык.
Заметив подбитый глаз Буслаева, Мамзелькина покачала головой и невозмутимо продолжала курить.
– Куда делась руна? Что у нас с офисом? – спросил у нее Меф.
– И-и-и, мила-а-ай, тут такое было! Ввалились эти молодчики и как начали челбучить! Уж они челбучили, челбучили! Челбучили, челбучили! Нервы все измотали! – запела старуха, грозя громилам пальцем.
– А руна? А новые столы? – спросил Мефодий.
– Это ты у Улиты спроси! Ее проделки! Глаза б мои не глядели на эту аморалку! Тьфу! – сказала Аида Плаховна, с омерзением ткнув пальцем в монитор компьютера, где на заставке «Рабочего стола» нежилась пляжного вида девица.
Смущенная нелестным вниманием, девица сделала робкую попытку спрятаться в папке «Мои документы», но, убедившись в тщетности сего начинания, сама прыгнула в «Корзину» и стерлась без возможности восстановления.
Вместо же девицы на «Рабочем столе» необъяснимым образом возникло смиренное кладбище с покосившимися крестами. Мамзелькина некоторое время созерцала его и осталась довольна.
– А вот это душевно! Это мне по нраву, огурчики вы мои солененькие! – сказала она с чувством, промокнув глаза платком.
– А это что за новая мебель? Что им здесь надо? – шепнул Мефодий Мамзелькиной, кивая на амбалов, которые, в свою очередь, разглядывали его без большого и теплого чувства.
Аида Плаховна снова дохнула на них вонючей махоркой.
– Это Вовик и Кирюша. А, может, Саша и Митюша. Не знаю, как их зовут на самом деле, ибо не имею ни малейшего желания знакомиться, – сказала она равнодушно.
– А что делают Вовик и Кирюша у нас?
– Они ждут своего хозяина.
– А где их хозяин?
– Он уже четверть часа достает Арея. Уж я голову ломаю, почему Арей до сих пор его не зарубил? Мягок стал Ареюшка, мягок… Бывалоча – чик! – а я ужо потом думаю, куда приписочку сделать, чтобы в Канцелярии Ареюшке за самоуправство не перепало, – заметила Мамзелькина с неудовольствием.
Буслаев хмыкнул. Прежде «менагер некроотдела» уверяла, что не тащит кого попало, а теперь вот какие выплывают подробности.
– Эти суслики хотели за хозяином увязаться, да я попросила их остаться. Посидите со мной, родимые! Все равно хотя б разик, да ишшо свидимся… – повысив голос, продолжала Аида Плаховна.
Мефодий взглянул на амбалов и оценил, что те ведут себя тихо и на старушку посматривают с тревогой. «Боятся ее и не могут понять почему… Оттого и недоумение в глазенках!» – расшифровал Буслаев.
– А что хочет от Арея хозяин этой мебели? – спросил он.
– А ты сходи в кабинетик, сам и увидишь. И Улитушка тоже там, курочка наша недоощипанная. И Тухломон, гадик пластилиновый!.. – сказала Мамзелькина.
Мефодий шагнул было к кабинету, но один из амбалов загородил ему проход длинной, как шлагбаум, рукой.
– Нельзя туда!
Мефодия (а, возможно, и амбала) выручил Арей, вовсю мощь легких рявкнувший из кабинета:
– Меф, это ты? Пулей сюда!
Амбалы в замешательстве переглянулись, и Буслаев проник в кабинет Арея. Как и весь офис, кабинет стал до неузнаваемости пошлым. Средний кабинет среднего начальника. На столе между телефоном и компьютером громоздилась куча безделушек, над которой генеральствовал вечный двигатель, пожиравший батарейки, как ребенок конфеты.
В воздухе пахло грозой. Арей, насупившись, сидел за столом и барабанил пальцами по столешнице. На него наседал лысоватый молодой мужчина в светлом пиджаке. Уже по тому, как он напористо навис над Ареем, оперевшись о стол, было видно, что у него хватка бультерьера. Улита – скромняга из скромняг! – стояла у окошка и ухаживала за фиалкой, отрезая сухие листики громадными портняжными ножницами.
Рядом маялся Тухломон, с которого сладкие улыбки осыпались как переспелые груши с веток. На этот раз Тухломон был в синеньком, очень уместном костюмчике и несколько цветастом галстуке. Эдакий шустряк-самоучка. Дядечка на побегушках. Недавно получив от Арея взбучку, Тухломон держался в тени и не лез на броневик с обычными речами. Даже к Мефодию он не стал приставать, а лишь пошевелил в воздухе пальчиками, будто скребся в запертую дверь.
– Заходи, Меф! Может быть, хоть ты прояснишь мне, что нужно от меня этому человеку? – приветствовал вошедшего Арей.
– Это тот мальчик-гении, о котором вы мне говорили? Тот, который принимает тут все решения? – даже не соизволив повернуться к Мефодию, спросил у Арея его посетитель.
Мефодий от удивления едва не сел на паркет.
– Он самый! Он это! – наябедничала Улита, щелкая ножницами.
Собеседник Арея наконец соблаговолил заметить Мефодия и уставился на него близко посаженными глазками.
– Издеваетесь? И это у вас принимает решения? Сколько тому младенцу лет? – поинтересовался посетитель.
«Уп-с! И везет же мне сегодня на средний род!» – подумал Мефодий.
– Совершенно верно. Решения принимает тут он. Мы их только выполняем, – не моргнув глазом, подтвердил Арей.
Самоуверенный тип пожевал губами и вновь занялся изучением Мефодия.
– Что у тебя с лицом? – спросил он.
– Упал с самоката на кулак случайного пешехода, который пытался защититься от меня зонтиком, – бодро отвечал Мефодий.
– Вот как? Острим? – недоверчиво протянул посетитель и вдруг резко спросил: – Фамилия?
– Буслаев, – от неожиданности ответил Меф.
– Имя?
– Мефодий.
– Должность?
– Моя? – растерялся Мефодий, пораженный, как быстро собеседник перехватил инициативу, фактически устроив ему допрос. Теперь понятно, что он ухитрился достать даже обычно флегматичного Арея.
– Заместитель директора, – подсказала Улита. – Не смотрите, что он мальчик. Возраст обманчив. Закончил школу в девять с половиной лет. В одиннадцать – институт. В двенадцать защитил докторскую диссерцию по теме «Управление крупным бизнесом в условиях системного кризиса»… И вот теперь работает у нас.
– М-м-м… – недоверчиво протянул посетитель.
– А вас, простите, как зовут? – спросил Мефодий, решив провернуть с собеседником тот же трюк с непрерывными вопросами, но потерпел фиаско.
Порывисто сунув в карман пиджака руку, посетитель извлек визитную карточку и, не вручая ее Мефодию, поднял ее на уровень его глаз.
Самцов Тиберий Цезаревич.
Должность, номера телефонов, равно как и название фирмы, скрывал смуглый палец с аккуратным ногтем.
– Что за нелепица? Самцов! Это что, литературный псевдоним? – не выдержала Улита.
– Фамилия, – процедил Тиберий Цезаревич сквозь зубы.
– Настоящая?
– Настоящая.
– В школе не дразнили? Тиберий Самцов! Фу! Это выходит, если я выйду за вас замуж, то стану Улита Самцова? Курам на смех!
– Вам это не грозит, девушка. Мне не нравятся дамы вашей… э-э… комплекции, – жестко, словно проводя скальпелем, произнес Самцов.
– Моей кого? – сужая глаза, переспросила Улита.
– С вашей фигурой, родная, – пояснил Тиберий Цезаревич.
Улита одарила его «взглядом для бедных» и отвернулась, кипя от негодования.
«Ему повезло, что он не сказал „толстуха“. Тогда бы он и пяти минут не прожил», – оценил Мефодий.
Внезапно, без подготовки, Самцов надвинулся на него вплотную, так, что Буслаев увидел расширенные поры у него на носу. Он явно не стремился быть вежливым – напротив, откровенно шел на обострение отношений.
Мефодий по школе знал этот тип людей – любителей оказывать психологическое давление фокусами вроде неожиданного приближения к собеседнику или резкого понижения голоса. Вот и сейчас, сопя подростку в лицо, Самцов ожидал, что Меф немного отодвинется и уступит ему моральное преимущество. Однако Буслаев вместо этого проделал трюк, до которого своим умом дошел все в той же школе: а именно, подавшись вперед, резко щелкнул зубами, точно покушался отгрызть Самцову нос.
Тиберий Цезаревич моргнул и инстинктивно отдернулся.
– Значит, так! Шутки в сторону! – сказал он с угрозой. – Я уже битый час твержу твоему шефу одно и то же, а он делает вид, что не понимает. Поэтому повторю совсем кратко: я хочу купить этот дом.
– Видишь, мальчик мой, он опять про свое! Я уж ему и булку хлеба совал, чтобы покушал и ушел, а он все торчит! – горестно посетовал Арей.
Ему, кажется, доставляло удовольствие прикидываться простофилей.
– Мне нужен ясный и четкий ответ! И не испытывайте моего терпения! – повторил Самцов, пытаясь высверлить близко посаженными глазками дыру у Мефодия во лбу.
– Не обижайте нашего гения! Сбавьте обороты! – посоветовала Улита. – Говорят вам, мы не продаем. У нашей организации есть железный принцип: мы все покупаем и ничего не продаем.
– И еще арендуем! – уточнил Мефодий, любивший во всем ясность.
– И арендуем, – согласилась Улита.
– Меня не интересуют ваши принципы. Припрячьте их на черный день! – прервал его Самцов. – Я пришел, чтобы купить ваш особняк, и я его куплю. Вам он не нужен. Этот бесконечный ремонт будет тянуться целую вечность. Я не видел на лесах ни одного строителя. Я смогу извлечь из этого дома втрое больше выгоды. С вами или, что гораздо лучше, без вас.
– Вы нам угрожаете? – поинтересовалась Улита. – Именно поэтому и притащили сюда эти два шкафа в стиле «Купи лобзик и выпили сам»?
Самцов снисходительно ухмыльнулся.
– Ты о тех людях, что в приемной, детка? Это моя личная, охрана, чисто декоративная, для представительских целей. Поверьте, если бы я угрожал, все было бы иначе… Надеюсь, вы уловили суть?
– Что ж тут непонятного? У вас мания преследования, раз вы таскаете с собой столько дармоедов, вместо того чтобы дать им спокойно трудиться на фабриках и полях нашей родины, – сказала Улита, пожимая плечами.
Самцов проигнорировал этот выпад. Юмор на этого типа определенно не действовал.
– Я посредник. Всего лишь посредник. Предположим, кто-то хочет купить что-то, что ему категорически не хотят продавать. Тут возникаю я и помогаю получить согласие… И я его получаю. Ну так что? Каковы ваши условия? Я повторяю: нам нужен этот дом.
– И кто же окончательный покупатель? Кого заинтересовал наш скромный домик? – поинтересовался Арей.
– Не имеет значения, – отрезал Самцов. – Еще вопросы?
– У меня, – сказала Улита, поднимая руку,
– Надеюсь, важный?
– Крайне. И всего один.
– Тогда валяйте!
– Это правда, что в детстве мама била вас прыгалками, когда вы не хотели играть на скрипке? – сладко сказала ведьма, поднимая лицо от фиалок, Тиберий Самцов помрачнел, вгрызаясь в Улиту озабоченными глазками.
– Откуда ты знаешь? – спросил он нервно.
– У вас это на лбу написано, – сказала Улита.
Мефодий невольно фыркнул. Для ведьмы уровня Улиты лоб человека – открытая книга. Именно поэтому, а вовсе не по причине отсутствия вкуса, мудрые мужи Средневековья предпочитали носить челочку до бровей или в крайнем случае до середины лба.
Самцов еще некоторое время поиспепелял Улиту взглядом, но, убедившись, что на эту наглую девицу где сядешь, там и слезешь, притушил свой взгляд.
– Знаете вы или нет, это не меняет дело. Мне плевать. Я покупаю ваш особняк.
– И что же с ним сделают? Перестроят, снесут? – вдруг подал голос Арей.
Решив, что директор дал слабину, Тиберий Самцов воспрял. Его голос потеплел, подобно голосу палача, который беспокоится, не давит ли приговоренному к повешению веревочка.
– Снесут? Зачем же? Если бы его можно было снести, мы устроили бы все через вашу голову. К огромному сожалению, дом снести нельзя. Культурная ценность. Стены должны стоять. Сразу после покупки здесь выроют котлован, насколько я знаю.
– Котлован? Это шутка? – поднимая брови, перебил его Арей.
– Ничуть. Внизу планируется устроить банковское хранилище и подземную автостоянку. Тот куцый подвал, что сейчас существует на планах, нас нисколько не устраивает. Это нерационально, – рассуждая словно о свершившемся факте, сказал Самцов.
– А я вам говорю, что тут не может быть котлована. Никогда, – заметил Арей.
– Почему?
– Потому что это Большая Дмитровка, 13! Особое место, особый дом… Заступ не должен касаться этих подвалов. Уж можете мне поверить, Калигула Неронович, или как вас там, – сказал Арей.
Самцов задиристо, точно петух, царапнул пол ногой.
– Вы забываетесь! Вы вообще не понимаете, с кем говорите! – взвизгнул он. – Я вижу: вы глухи к доводам рассудка. Мне нужен ответ!
– Я же говорю вам: спросите у мальчишки! – посоветовал Арей.
– И вы согласитесь с любым его решением?
– Без сомнения. Первый раз вам, кажется, отказали? Посетитель нашарил глазами Мефодия.
– Итак, мальчик-гений, раз ваше руководство доверило вам решение, я жду его! Подумайте трижды!
Мефодий покосился на Арея. Тот изучал его лицо с особенным, сосредоточенным, даже, пожалуй, беспокойным вниманием.
«Нет, – подумал Мефодий. – Это не блеф. Ему действительно важно, что я скажу… Ничего не понимаю!»
– Купить можно только то, что продается. Наш дом не продается, – сказал он.
Во взгляде Арея, как почудилось Мефодию, мелькнуло облегчение.
«Он рад, что я отказал. Но почему? Разве от меня зависит, быть здесь резиденции мрака или не быть?»
Тиберий Самцов не слишком удивился ответу. Видно, его подвижный ум просчитал уже и отказ.
– А вот тут позвольте вам не поверить, юноша. Продается всё, – уверенно заявил он.
– И собор Василия Блаженного тоже? – быстро и с любопытством спросил Тухломон, слегка наклоняясь вперед. Он хотя и обещал Арею не вякать, но уж больно соблазнительная была возможность.
– При наличии предложения соответствующего уровня, – ни секунды не колеблясь, сказал Самцов.
Тухломон быстро извлек блокнотик. Человек, менее материалистический, чем Тиберий Цезаревич, мог бы поклясться, что блокнотик возник у него в руках сам собой.
– Браво! – с чувством сказал Тухломон, хватая его за руку. – Браво! Как я разделяю ваше мнение! У вас современный взгляд на вещи! Действительно, что такое собор? Просто неуклюжее культовое сооружение, мешающее свободному проезду танковых колонн по Красной площади! Вы со мной согласны, господин Самцов?
– Для меня это не принципиально! Я посредник! – сказал тот брезгливо.
– О, вот это я тоже ценю! Действительно, зачем держаться за принципы, когда их нельзя продать? А что вы, извиняюсь, думаете об эйдосах? Тоже ерунда, не правда ли? Дрянцо мелкое, а? Ну скажите!..
Самцов поморщился, с трудом выдирая ладонь из подозрительно липких пальцев собеседника.
– Что вы ко мне пристали? Какие еще пэйдосы? Отстаньте от меня немедленно!
– Именно пэйдосы! Так их, так! – кривлялся Тухломон, снижая голос до шепота. – Так, может, отдадите, а? А домик мы вам задаром завернем в газетку от тридцать второго числа. А?! Так отдаете? Скажите только: «отдаю!», и я отстану, чтоб мне провалиться на этом самом месте. Не хотите сказать «отдаю», скажите: «Хоть бы ты им подавился!», и я тотчас подавлюсь, клянусь мамой.
– Тухломон! – негромко, с раздражением окликнул Арей, как окликают вздорную собачонку, увлекшуюся перебранкой с другими псами.
Однако комиссионер долго не мог утихнуть. Он едва ли не скулил и, даже замолчав, продолжал смотреть на Самцова взглядом попрошайки.
– Ну позязя! Только одно словечко! – ныл он.
Однако Тиберий Цезаревич не способен был отдать что-либо просто так. Он лишь отмахнулся от Тухломона, опустился на стул и забросил ногу на ногу, продемонстрировав ослепительно белый носок.
– Вы, кажется, меня недопоняли, Мефодий, вы-с-собором-как-вас-там и ваш любезный шеф! Мы или найдем общий язык сейчас (к взаимному удовольствию, я имею в виду), или найдем его позже, но уже без взаимного удовольствия. Вы меня понимаете? – сказал он очень веско.
Арей, зевая, встал и потянулся. Вид у него был страдальческий.
– Пошел вон! – сказал он устало. Самцов оскорблено вскочил со стула, мигом утратив весь лоск.
– КОМУ ТЫ ЭТО СКАЗАЛ, ДРЯНЬ?!
– Кыш! – повторил Арей и, без размаха, точно отмахиваясь от докучливой мухи, влепил Самцову пощечину.
На бледной щеке Тиберия Цезаревича вспыхнуло красное пятно.
– Ты… подписал себе… смертный приговор! – задыхаясь, в три приема выпалил Самцов и выскочил из кабинета.
Из приемной донесся облегченный вздох дивана, от которого оторвались, наконец, массивные седалища амбалов.
Мефодий увидел, как Самцов сгоряча налетел на стоящую у дверей Нату и хотел выругаться, но та мило улыбнулась ему и примиряюще коснулась его руки своей ладонью. Усмиренный Самцов притих и, шагая как робот, пошел к выходу. В закрытое сеткой окно было видно, как Тиберий Цезаревич с охраной садится в машину и отбывает.
– Меф, мой мальчик! И ты, Улита! Что вы думаете об этом человеке? – зычно спросил Арей.
– А ну его! Хмыренок районного масштаба! – отозвался Мефодий.
– Пожалуй, настоящих хмырей ты не видел! Подмечено, однако, верно, – отозвался Арей.
– А эйдос-то у него, эйдос! – с нежностью сказал Тухломон. – Маленький, поганенький, бледненький. Да ведь горит же! Прям свеча на ветру. Нужно бы прибрать.
– А надо ли? Задешево не купишь, а задорого он никому не нужен, – заметил Мефодий.
– Задаром возьму! Задаром! – убежденно сказал Тухломон. – К каждому сердцу есть своя отмычка. Порой такая простенькая, что стыдно становится. Вроде посмотришь со стороны: ну прям банковская дверь. Сталь везде и воля! Подступиться боишься. А там смотришь: ба! да не закрыто же!
– И что этому хмыренку нужно от нас? Особняк? – спросил Мефодий, прерывая его болтовню.
– Вроде того… Увидел, что домик никак не отремонтируют да и сидит в нем непонятно кто, и засуетился, шакальчик. Думает, куплю за копейку, продам за рубль. Опять же, этот Самцов – мелкая шушера, карта не крупнее валета. Но вертится где-то около крупных рыб. Может, попросим Аиду Плаховну пожелать ему «спокойной ночи»? Воображаю себе некролог в газетке: «Он шел по головам, но головы, как это и следовало ожидать, кончились, и он оступился», – заявила Улита.
Тухломон, оценив фразу, хихикнул.
– А смысл? Ну раздавим эту пиявку – пришлют другую, – резонно заметил Арей. – Нет, сдается мне, не все так просто… Дом в центре – это понятно, лакомый кусочек в человеческом мире, но тут есть еще что-то… Котлован в подвале… На старом Скоморошьем кладбище! До такого самому не додуматься!
– А как они вообще сюда попали? – спохватился вдруг Мефодий.
– Случай. Стали барабанить в дверь и ненароком повредили руну. Можно было, конечно, их сразу отфутболить, но Улита решила позабавиться… Как тебе наш новый офис? Все это было сотворено буквально за минуту. Где-то, я уверен, недосчитались пары столов и полдюжины компьютеров… – сказал Арей с улыбкой.
Видно было, что он доволен шустрой секретаршей. Улита просияла.
Из приемной донесся примиряющий голос Даф. Кажется, Чимоданов не поладил с Мамзелькиной и читал ей нотации. Да и Ната Вихрова явно была не из тех, кто пытается спрятаться за шваброй.
Арей восхищенно присвистнул.
– Ого, скандалят? Кто у нас там, новые ученики?.. Браво! Вы всех собрали?
– Нет, только двоих, – ответил Мефодий.
– А вот это скверно. Тогда мчитесь с Даф за третьим, а с этими останется Улита… – велел Арей.
Покидая вместе с Дафной особняк, Мефодий вновь вспомнил о котловане. Почему мечник мрака так напрягся, когда речь зашла о подземном гараже, и почему так упорно стремился, чтобы конечное решение принял он, Меф?

0

7

Глава 8 Мясная вырезка желает познакомиться с одинокой волчицей

Матушка-судьба, как известно, всякий раз раскладывает свои пасьянсы по-новому. Вот и теперь случилось так, что с третьим из предполагаемых учеников мрака первым встретился не Мефодий и даже не Дафна. Но обо всем по порядку, хотя порядок в литературе вещь скорее избыточная, чем необходимая.
Час шел за часом, а в жизни Ирки, получившей новый дар, ничего круто не менялось. Ее сознание до сих пор опасалось новых возможностей. Точно зверек, пересаженный в новую, слишком просторную клетку, оно жалось в угол и, подозревая подвох, не слишком спешило осваивать новые просторы. Но нет-нет, да и вскидывало голову, присматривалось, принюхивалось и опять пугливо прятало нос в лапки.
Не доверяя словам валькирии, что для всех, кто знал ее прежде, никаких перемен в ее судьбе не произойдет, Ирка всякий раз, заслышав в дверях ключ Бабани, бросалась к коляске. Натягивала на ноги плед и постоянно опасалась, что Бабаня вместо больных и слабых ног увидит здоровые и сильные…
Но однажды произошла накладка. Ирка экспериментировала с лебединой сущностью и с большой любознательностью наблюдала, как рука, меняя форму, превращается в крыло. Кости истончались, меняли форму, и вот уже сильные маховые перья скрыли то, что только что было человеческой рукой. И вот когда Ирка была уже на треть лебедем – точнее, девушкой с лебедиными крыльями, в дверях вдруг стал проворачиваться ключ.
Ирка заметалась, хлопая крыльями, и опрокинула коляску. Это была катастрофа. Ирка моментально сообразила, что поднять коляску и натянуть крыльями плед она не сможет. Крылья мало созданы для подобной работы. Их призвание – в полете. Для того же, чтобы вновь принять человеческое обличье, нужно полностью завершить превращение. Магия не терпит бессмысленных усилий и нецеленаправленных Движений. Ей нужен результат, а не хаос переменчивых желаний. Только так, по законченному кругу, побыв хотя бы минуту лебедем, можно превратиться обратно в человека.
Бабаня вошла в коридор и, бодро болтая о чем-то (она всегда входила в квартиру уже говорящей, на середине фразы, точно еще на лестнице начиная песнь опеки), заглянула в комнату.
– Опять этот театральный заказ влез! Вообрази: ищу я сегодня подкладку для кафтана маркиза Карабаса. И вдруг понимаю, что только что машинально пристрочила ее к плащу, за которым должны вот-вот прийти… ОЙ! Да что же это! – вскрикнув, Бабаня метнулась к коляске и остановилась рядом в тревожном недоумении. – Ты как? Не ушиблась, нет? Точно? Ладно, спокойствие! Пум-пум-пум… Сколько можно твердить одно и то же, жди меня, и я вернусь, только очень жди!.. Пум-пум… «Пум-пум» – если ты еще не понимаешь, это на языке бабушек плохие слова!
Дальше Ирка увидела, как, пытаясь шутить, Бабаня поднимает с пола пустую коляску и разглаживает плед. При этом шея ее наклонена так, словно за нее кто-то держится.
– Опять полезла провода поправлять? А что, без ковыряний компьютер никак прожить не может? – говорила она, обращаясь к коляске и не замечая Ирки с лебедиными крыльями, стоящей в каком-то шаге. Стоящей абсолютно на виду, под большой лампой и даже отбрасывающей тень, что доказывало полную ее материальность.
Ирке стало жутко. Она хотела бы ответить Бабане, но ответить было невозможно. Ее шея уже вытягивалась, а из горла вместо человеческого голоса могли вырваться лишь скрипучие птичьи звуки.
–Ты ела? – продолжала Бабаня. Ирка не услышала ответа, но Бабаня его услышала. Во всяком случае она с укором уставилась на коляску.
– Ну, разумеется! Самой разогреть, естественно, руки не доходят!.. Мне что, тебя с ложки кормить? Стыдно! Взрослая уже девица! Пум-пум тебе от меня!
Продолжая ворчать, Бабаня отбуксировала пустую коляску на кухню. Затем вернулась и выключила свет. Ирка-лебедь осталась одна в темной комнате, где уличный фонарь отблескивал в никелированных поручнях. Из кухни доносился голос Бабани. Она беседовала с пустой коляской, за что-то журила ее, в чем-то убеждала и абсолютно не ощущала отсутствия Ирки.
«А нужен ли людям собеседник? Может, главное для них считать, что он есть? А все, что они хотят услышать, они отлично скажут себе сами», – подумала Ирка.
Она прошлась по комнате, удивляясь гибкости шеи и коротким перепончатым лапам. Взмахнула крыльями и оказалась на кровати. Тюлевые шторы шевелились от сквозняка.
«Интересно, куда денется суп? Выльется в пустую коляску?» – подумала зачем-то Ирка.
Это была ускользающая мысль. Ее сознание стало сознанием большой белой птицы, отлично сочетающим высокие стремления с самыми низменными. Лебедь хотел полета и не отказался бы, пожалуй, порыться клювом в пахучем иле застоявшегося пруда.
Опасаясь утратить контроль над птичьей сущностью, Ирка поспешила превратиться обратно. Вернув себе прежний облик, она осторожно вышла в коридор и заглянула на кухню. Бабаня стояла спиной. Ирка кашлянула, затем, осмелев, окликнула вполголоса и, наконец, совсем громко. Бабаня не услышала.
Продолжая эксперимент, Ирка взяла со стола чайную ложечку и уронила. Бабаня повернула на звук голову и, обнаружив ложку на полу, наклонилась за ней.
«Ясно! Меня она не видит и не слышит, но грохни я, к примеру, шкаф…» – подумала Ирка.
Ей захотелось вдруг обнять Бабаню, однако она не рискнула. Устраивать бабушке инфаркт не входило в ее скромные планы. К тому же не исключено, что ее, Ирку, Бабаня обнаружит не раньше, чем она вновь сядет в коляску. Но как раз туда Ирке менее всего хотелось. Коляска казалась ей панцирем улитки, в котором нелепо было прятаться от мира, настороженно разглядывая его отражение в мониторе компьютера.
И еще одну вещь Ирка поняла совершенно определенно: Бабаня не заметит ее отсутствия, исчезни она хоть на год. Суровая, порой тягостная для обеих, цепь опеки и зависимости, сковывающая ребенка и взрослого, разорвана. Ей на смену должна прийти дружба двух равных и любящих друг друга людей.
На другое утро, когда Бабаня, предварительно сделав по телефону с десяток звонков, ушла-таки в ателье имени себя, Ирка внезапно испытала сильное желание пойти в ванную и включить горячую воду. Именно в ванную и именно горячую.
«Что за ерунда! Вот так и становятся шизиками», – подумала она, прикидывая, не связано ли это с лебединой сущностью. Рассуждая логически, лебедь – птица водоплавающая, хотя даже лебеди не «водоплавают» в кипятке.
Она включила воду, но на кухне, и стала ждать, что произойдет. Не произошло ровным счетом ничего, кроме того, что вода, отбрызгивая от мойки, намочила майку.
«Не здесь! В ванную!» – погнал внутренний голос.
Пожав плечами, Ирка отправилась в ванную и дернула рычаг шарового крана. Кран загудел и бесперебойно стал выплевывать горячую воду. Ирка терпеливо ждала. Ванная постепенно наполнялась влажным паром.
«Очень показательный физический опыт в духе не бей лежачего, не плюй в летящего. Осталось написать лабораторную работу о свойствах пара, и можно будет помирать от счастья», – подумала Ирка, в которой никогда не засыпала хроническая отличница.
Она выключила воду и хотела уже выйти из ванной, но бросила случайный взгляд на запотевшее зеркало. На нем появились длинные тонкие буквы, точно выведенные гусиным пером:
«Время настало! Встреться с Евгением Мошкиным раньше посланцев мрака».
– Кто такой Евгений Мошкин? – нервно спросила Ирка, на всякий случай шаря у зеркала рукой, точно там мог обнаружиться невидимка.
Зеркало воздержалось от ответа. Эта надпись опять затянулась паром, новой же так и не появилось.
– Хорошо, – сказала Ирка, смелея. – Где я могу найти этого Мошкина?
«Волочаевская ул, д.** кв. 46», – немедленно ответило зеркало.
– Когда я должна его найти?
Незримое перо вновь заскользило по стеклу.
«Проще найти клад, чем потерянное время».
– Значит, прямо сейчас, – подытожила Ирка. – Хотя клады, надо думать, тоже на дороге не валяются. Но почему именно я?
«Ты новая валькирия на службе у света», – крупно начерталось на зеркале.
Ирка перевела взгляд с букв на отшелушивающуюся серебристую пленку с другой стороны стекла.
– А что потом? – спросила она. Зеркало молчало.
– Разве непонятно? Я нашла Мошкина. Сказала: «Здравствуй, Мошкин! Я Ирка!» Он сказал: «Здравствуй, Ирка! Я Мошкин». Мы потрясли друг другу руки. Дальше что мне с ним делать? Отрубить ему голову? Купить шоколадку? Упасть в обморок от счастья? – терпеливо разжевала Ирка.
«Не ехидничай! Свет не терпит ехидства. Будь рядом и наблюдай. Ты должна понять, в чем его дар».
– И всё?
«Он приведет тебя к другим».
– Куда? Молчание.
– Ясно. Это я узнаю позже. Но можно хотя бы намекнуть, кто эти другие?
«В одном из четырех, рожденных в один час, скрывается беглец из хаоса. Ты должна остановить его, пока он не выпустил зло».
– Он – это Мошкин?
Часть надписи затянулась паром. Другая же часть осталась, и эта, оставшаяся часть была: «В одном из четырех».
– Кто-то из них… из четырех… убил валькирию? Да? – с волнением спросила Ирка.
Она не была уверена, что стекло ответит, но оно ответило. Ответ был кратким и очевидным:
«Да. Не он, но тот, кто внутри…»
Ирка долго смотрела в зеркало. Смотрела до тех пор, пока сквозь растаявшую молочную пелену не проступило ее отражение. Тогда она закрыла дверь и, включив не кран уже, а горячий душ, напустила столько пара, что стекло опять запотело. Но тщетно. Зеркало молчало.
«Ясно. Новых подсказок не получишь», – подумала Ирка с досадой.
Записав адрес ручкой на ладони – почему-то пачкать собственные ладони ей казалось предпочтительнее и проще, чем искать бумагу, – она нашла название улицы по карте. Ей понадобилось немало времени, прежде чем она сообразила, как туда добраться.
Несмотря на то что Ирка родилась и выросла в Москве, большую часть жизни она провела в четырех стенах, выезжая на коляске лишь в ближний сквер. Если же им нужно было куда-то добраться, Бабаня брала такси. В результате в метро Ирка ездила лишь раз или два, не больше, и имела о нем представление весьма смутное.
Но с этим, Ирка была уверена, она справится. Другой вопрос, более серьезный, был связан с тем, что она не знала, что ей надеть. Ее домашние халаты, свитера и майки мало подходили для выхода в город. И опять же, если верх подобрать было можно, с низом начинались проблемы, поскольку прежде Бабаня надевала на Ирку лишь спортивные штаны. Делалось это исключительно по Иркиной просьбе, поскольку она до тошноты ненавидела собственные ноги. Даже случайно и то смотреть на них не желала.
Теперь все изменилось. Для поездки в город спортивные штаны и майка со следами кетчупа явно не подходили. Здесь требовались доспехи классом повыше. В конце концов, решение нашлось, и решение красивое. Порывшись в шкафу, где Бабаня хранила невыкупленные заказы, Ирка отыскала неплохую юбку и совсем уж немыслимую, но крайне задвижную блузку со множеством прорезей, декоративных латок и псевдопулевых отверстий, словно созданных для того, чтобы пробуждать у прохожих крайнее любопытство. В целом получилось ничего, хотя излишне смело, на Иркин взгляд. Однако выбирать не приходилось.
Вскоре Ирка шла по свежевымытым ночным дождем московским улицам, и ей хотелось крикнуть: «Смотрите, я иду сама! Не еду! Иду!» Однако никто этому не удивлялся, все проходили мимо, и она испытывала разочарование, что всему городу она до такой степени безразлична.
«Может, все дело в том, что у меня не выработана походка?» – подумала Ирка и стала подражать красивой девушке, плывшей по другой стороне улицы.
Удачно у нее это получалось или нет, она не могла сказать до тех пор, пока не налетела на выходившую из магазина даму, на лице которой косметика боролась со старостью.
– Ослепла? Наденет юбку на нос, жирафиха длинноногая! И пошла вихлять, и пошла! – сказала та с негодованием.
Однако Ирка своим новым зрением валькирии безошибочно определила, что даме вовсе не противно, а скорее завидно. Эх, были когда-то и мы рысаками!
Уже в районе метро откуда-то вынырнули два подростка, долго плелись следом, набираясь храбрости, а затем один догнал Ирку и, коснувшись ее локтя, спросил заискивающе:
– Девушка, а девушка! У вас сигаретка есть?.. Можно с вами познакомиться?
Ирка остановилась и посмотрела на него суровым учительским взглядом.
– Быть может, юноша, вам стоит вначале определиться, какое из двух желаний является для вас приоритетным? – поинтересовалась она.
Фраза заранее не готовилась. Она вышла сама собой. Сказались тысячи прочитанных книг.
–Ду-у-ура! – тягуче сказал подросток и отскочил в крайнем изумлении. К нему подбежал его трусливый приятель. Ирка, уходя, услышала, как он спросил:
– Ну что? Хоть телефон-то дала?
– Нету у нее телефона!.. – ответили ему с обидой.
– Чего, никакого нету?
– Отвали!
Ирка проследовала дальше, моментально забыв об этой парочке. В этих юношах не было чего-то важного, опасного, привлекательного и одновременно надежного, чего-то такого, что она порой находила у Буслаева.
Проходя через небольшой рынок, уже у самой станции с царившей на железной мачте пыльной буквой М (Мефодий – проассоциировалось у Ирки), она внезапно остановилась и повернула голову. Вернее – нет, не так. Ей почудилось, что голова САМА повернулась и глаза помимо воли нашарили что-то в большом морозильнике. Это оказалась здоровенная говяжья кость с остатками мяса. Кость была таких размеров, что она вполне пригодилась бы в темной подворотне в качестве последнего аргумента защиты.
Спина сразу вспотела. Колени согнулись, готовясь к прыжку. Ирке внезапно захотелось зарычать и вцепиться в кость зубами. А то и кому-нибудь в руку, если попытаются помешать. Она завороженно двинулась вперед, прокладывая дорогу к кости, но вновь налетела на кого-то. Женщина. В очках. Кажется, добрая.
– Девушка, что с вами? Вам нехорошо? – спросила та с беспокойством.
– Все нормально… Спасибо, – с усилием произнесла Ирка. Звучание собственного голоса ее образумило.
Женщина хотела еще о чем-то спросить, но Ирка уже мчалась к метро прочь от искушающей кости. Наваждение отпускало постепенно, и лишь на эскалаторе она поняла, что полностью взяла себя в руки.
«Белая волчица проголодалась!.. Еще бы немного и… Хороша б я была с костью в зубах!» – думала она, разглядывая рекламные щиты.
Вкусив все потные прелести летнего метро, Ирка добралась до ул. Волочаевской и отыскала нужный дом. Это оказалась пахнущая кошками пятиэтажка. Железная дверь с домофоном присутствовала, но почему-то в прислоненном к стене виде. Более того, на двери красовались две таинственные надписи – первая баллончиком с белой краской, вторая – с синей.
«АНЯЯТЕБЯЛЮБЛЮ!»
«ВЛАДДОСТАЛНАФИГОТВАЛИ»
Приглядевшись, Ирка обнаружила на той же двери продолжение переписки:
«Выясняйте свои отношения в другом месте! Поймаю кто пишет – оторву руки!»
«Ну что, поймал?»
Внимательно прочитав надписи – она вообще все без исключения читала внимательно, будь то даже клочок газеты, – Ирка отыскала квартиру № 46. Дверь, самая приличная на площадке, была украшена панорамным глазком такой немыслимой величины, что туда можно запросто просунуть ствол дробовика, а то и самому пролезть без риска для здоровья.
– Евгений Мошкин! – повторила Ирка вполголоса и позвонила.
Она представления не имела, что скажет Мошкину, и решила прибегнуть к экспромту. Первые два звонка не принесли ровным счетом никакого результата. Ирка решила, что никого нет дома, но после третьего, завершающего звонка близко от нее кто-то завозился. Ирка догадалась, что ее разглядывали в глазок довольно продолжительное время. И все это время думали: подавать голос или нет.
– Эй! – сказала она громко. – Ау! Есть тут кто?
– А кого вам надо? – мнительно спросили из-за двери.
– Мошкина.
– Какого именно Мошкина?
– А что, их много? – усомнилась Ирка.
– Ну, некоторое количество, – таинственно заверили ее. – Так какого вам?
– Евгения.
За дверью очень удивились.
– Евгешу?
– Евгешу, – подтвердила Ирка, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
В квартире надолго задумались.
– Евгеша не любит, когда его называют Женей.
– И?.. – поторопила Ирка.
– И когда Евгением тоже не любит… – сказали ей, словно сомневаясь, стоит ли это вообще озвучивать.
– А что он любит? – спросила Ирка.
– Что любит? – усомнился голос. – А да!.. Он любит жареную картошку!
– Договорились. Торжественно клянусь называть его исключительно Жентосиком и кормить только жареной картошкой! Так он дома или не дома? – нетерпеливо повторила Ирка.
– Хорошо, я сейчас открою. Но если за тобой кто-то прячется, пусть знает, что я не один. У меня в квартире серьезная собака, – предупредили ее.
Щелкнул один замок, звякнул ключ в другом, и, наконец, отодвинулся засов. Ирка увидела высокого подростка примерно ее возраста. Довольно симпатичного, рассуждая объективно, хотя для парня быть красивее обезьяны – уже шаг в эволюции. Спина у него была очень прямая, а голову он, напротив, имел привычку наклонять вниз. В целом это придавало ему сходство с гвоздем, по которому неудачно тюкнули молотком.
Ирка разглядывала подростка с деятельным интересом. Она изо всех сил пыталась увидеть что-то роковое, но не могла. Обычный парень. С другой стороны, разве сама она выглядела не так же заурядно? Истинная сила скрыта глубоко и не бросается в глаза назойливо, как мышцы пляжного качка.
– Евгеша – это ты? – спросила она.
– Я? А, ну да, я… – пугливо подтвердил подросток. Он выглянул на площадку, точно там мог кто-то скрываться, и поспешно закрыл дверь на засов.
– Уф! Готово! – сказал он с облегчением.
– А где серьезная собака? – спросила Ирка, озираясь.
Юноша посмотрел на нее с легким недоумением. Потом понял.
– А-а… На кухне… – сказал он.
– А что она делает на кухне? Евгеша Мошкин опустил глаза.
– Боится, – признался он.
– Кого? Меня? – удивилась Ирка.
– Вообще всех. Когда весишь меньше килограмма, всего приходится бояться.
– А почему ты говорил, что собака серьезная?
– Я так говорил? Н-ну… Я имел в виду, что она у нас вдумчивая! – вывернулся Евгеша.
Дальше в разговоре вновь возникла пауза. Мошкин вопросительно смотрел на Ирку, ожидая объяснений, Ирка же мучительно соображала, что сказать. Сколько существовало в природе отличных слов и убедительных объяснений, но все они как-то обходили голову стороной.
– Видишь ли, – начала она, – меня просили зайти к тебе, потому что… э-э… мне надо было…
Тут Мошкина внезапно осенило. Он даже подпрыгнул на месте от собственного прозрения.
– А-а! Знаю! Ты та девчонка с курсов, которой я должен передать рабочую тетрадь и которая взамен должна была записать мне диски с французским? – спросил он радостно.
– Ага, – поспешно подтвердила Ирка. Евгеша вопросительно посмотрел на ее пустые руки.
– Но они у тебя не записались или еще какая-то заминка, и ты пришла сказать мне об этом?
– Опять в точку, – снова сказала Ирка. Евгеша Мошкин просиял так, будто, запивая витамины, глотнул с утра водички с ураном.
– А, ерунда! Не грузись! – сообщил он с воодушевлением. – Но как я? Раскрутил клубок, а? А они еще говорят, что у меня нет дедуктивного мышления! И кто они после этого? Не нахалы они, нет?
– Нахалы, – с осторожностью подтвердила Ирка. Мошкин закивал, в томлении сомнения облизал губы и вдруг выдал совсем невероятное:
– Но я же не расстроился, что ты не принесла диски? Нет?
– К-кажется, нет, – заикнулась от удивления Ирка.
– Совсем не расстроился? – уточнил Мошкин.
– Совсем.
Получив подтверждение своему достойному поведению, Евгеша Мошкин удовлетворенно кивнул и ОТСТУПИЛ в комнату. При этом он сделал головой вежливое движение, которое при наличии воображения могло быть расценено как приглашение.
Комната у Мошкина была уютная, это Ирка оценила сразу. Куча ярких плакатов на стенах, болтавшаяся на турнике боксерская груша, кровать-чердак, на которую нужно забираться по лестнице, но при желании можно просто запрыгнуть, особенно имея рост как у Евгеши. Под кроватью-чердаком в меру уютно помещался компьютер. Его процессор – попугайских расцветок – был весь в клейких желтых бумажках-напоминалках.
На напоминалках жирный черный фломастер строил в ровные солдатские ряды печатные буквы:
«Я никогда не знакомлюсь на улице, но школа не улица, а очаг культуры и образования!»
«Я никогда не знакомлюсь на улице, я просто хочу узнать, как вас зовут.»
«Я не знакомлюсь на улице, я провожу соцопрос. Какой зубной пастой вы чистите ботинки?»
«Я никогда не знакомлюсь на улице, но тут особый случай: если бы я не подошел, я бы сегодня вечером спрыгнул с моста!»
«Я никогда не знакомлюсь на улице, но у меня есть два билета в кино. Сеанс начался две минуты назад. Правда, кинотеатр в другой части города, и мы все равно не успеваем. Так что, может, лучше погуляем в парке?»
Ирка хихикнула. Евгеша совсем не походил на уличного жуира. Скорее только мечтал когда-нибудь им стать, пока же мучительно сражался с собственной застенчивостью, сочиняя и вызубривая фразочки, которые ему едва ли хоть раз приходилось использовать.
Мошкин, рывшийся в ящиках стола в поисках рабочей тетради, удивленно обернулся. Проследив направление Иркиного взгляда, Мошкин мучительно покраснел и загородил процессор спиной.
– Это я для школьного сочинения! – сказал он торопливо.
– Я так и поняла. «Знакомство с девушками как условие гармонического развития личности». Любимая тема всех учителей ботаники и зоологии. Обычно ее проходят сразу после пестиков и тычинок… – проговорила Ирка.
Поняв, что срывать бумажки уже поздно, Мошкин уныло продолжил поиски рабочей тетради. Некоторое время спустя они увенчались успехом, и тетрадь была вручена Ирке. Затем, не делая паузы, Мошкин неожиданно пригласил Ирку выпить чаю с тортом. О том, каких нравственных мук стоило ему это приглашение, можно было судить по крупным каплям пота, выступившим у него на лбу.
– Ты же откажешься, да? – спросил он уныло. Ирка заверила его, что не откажется.
– А то вдруг ты спрыгнешь с моста? – сказала она.
Сообразив, откуда эта цитата, Мошкин смутился, но неожиданно был отвлечен посторонней мыслью.
– Чай – это замечательно. Но я больше хочу кофе, как ты думаешь? – спросил он.
Ирка послушно подтвердила, что Мошкин хочет именно кофе. Евгеша мгновенно успокоился и, на ходу демагогически рассуждая, что лучше: чай с тортом, кофе без торта или огромный торт, но всухомятку, повел Ирку на кухню. По дороге он ухитрился неосторожно задеть плечом приоткрытую дверь ванной, которая, спружинив, едва не изменила Ирке форму носа на малораспространенную среди валькирий курносую кнопку. К счастью, она успела подставить руку.
– Прости! Я ужасно неловкий! – сказал Мошкин печально.
– Ерунда! И без носа люди живут! – Иркиному великодушию не было предела.
Мошкин успокоился. Полминуты спустя он уже пилил торт ножом таких размеров, который вполне подошел бы для свежевания динозавров, однако за отсутствием оных служил для менее брутальных целей.
Торт был кремовый, с большой покосившейся розочкой посередине. Правда, сейчас от торта осталась примерно треть. Остальные две трети канули в небытие еще до того, как Ирка оказалась в этом районе Москвы.
– Ты как-то без аппетита ешь! – сказала Ирка, глядя, как Мошкин слизывает крем с ложечки.
– Еще бы! – произнес Мошкин. – Я уже объелся. Думаешь, мне на этот торт смотреть не противно, нет?
– Тогда зачем есть?
– Это особый случай. Торт годен 72 часа. Куплен он был в четверг. Сейчас торту… – Мошкин зашевелил губами… – около семидесяти часов. Надо его или доесть, или выбросить. Обычная история с тортами. Их хочешь два раза: первый раз купить, а второй раз впихнуть в кого-нибудь… Так или не так?
– Угу. Есть такой момент, – согласилась Ирка.
Поедая торт, она попутно проникла в одно из главных свойств характера Евгеши. Мошкин был устроен так сложно, что вечно во всем сомневался. Так, к примеру, отхлебнув кофе, Мошкин сильно задумался и выдал:
– А мне не горячо, нет?
За следующие десять минут он трижды ухитрился спросить у Ирки: «А я смеялся?», «А я ложечку не мыл, нет?» и даже: «А что я подумал?»
Ирка всякий раз терпеливо отвечала, и ей не верилось, что в Мошкине таится мрак и он нанес валькирии ту жуткую рану. «Хотя почему именно он? Беглец из хаоса может таиться в любом из оставшихся трех. Интересно, кто они?» – подумала она.
– Послушай, тебе, конечно, уже сто раз это говорили… – вдруг произнес Мошкин.
– Что говорили?
– Ничего… От меня ты ничего такого не дождешься…
– Чего не дождусь?
– Неважно… Наверное, это ужасно противно в сто первый раз выслушивать, что ты красивая. Не спорь, я знаю, что тебе противно! – заявил Евгеша.
Ирка едва насмерть не поперхнулась тортом. Удайся ей это, она стала бы первой в истории валькирией, переселившейся в мир иной таким необычным способом. Дело в том, что красивой ее никто никогда не называл. Разве что Бабаня иногда, но бабушки, не считающие своих внуков самыми красивыми, самыми умными или хотя бы самыми милыми, большая редкость.
Кашляя, Ирка неосторожно задела чайник с кипятком, который Мошкин поставил на край стола. Чайник стал крениться. Несколько томительных мгновений он балансировал, точно сомневаясь, падать ему или нет. Опасаясь резко пошевелиться, понимая, что любое неосторожное движение приведет к тому, что кипяток опрокинется на нее, Ирка начала медленно поднимать руку. Все же она не удержалась и негромко вскрикнула.
Это послужило сигналом. Мошкин тревожно привстал, зацепив стол. Именно этого движения и не хватало чайнику, чтобы принять окончательное решение. Он перевернулся и опрокинулся прямо Ирке на колени. Но прежде, чем кипяток хлынул ей на голые ноги, Ирка успела заметить, как глаза Мошкина стали вдруг голубыми и прозрачными.
Она закричала, но вдруг поняла, что ее обожгло не жаром, а холодом. Она увидела на коленях куски рыхлого льда.
– Ты превратил кипяток в лед! – воскликнула Ирка.
– В лед? – по привычке изумился Мошкин. – Кто превратил, я?
Ирка жестом остановила его. Она уже усвоила, что вопросы Мошкин может задавать до бесконечности.
– Не прикидывайся! – сказала она.
– Ну хорошо, – буркнул Евгеша, тревожно буравя ее глазами. – Раз ты все видела сама – глупо отрицать. Я действительно могу повелевать водой. Ну или тем, что такое же жидкое… Ты испугалась? А я не испугался, нет?
– Покажи, как ты это делаешь! – потребовала Ирка.
– Да никак… Мысленно приказываю. Когда ты хочешь моргнуть – ты же не задумываешься, что нужно сократить мышцу или там послать нервный импульс. Просто моргаешь… Вот и я тоже.
Евгеша лениво провел пальцем от пола к потолку, и весь снег и лед, что был на коленях Ирки и на полу, – внезапно взметнувшись в воздух, растаял, и капли воды выстроились цепочкой. Евгеша снова провел пальцем, и вода приняла форму восьмерки.
– Пуф! – сказал Мошкин, сжимая кулак. Восьмерка съежилась, собралась в крошечную тучу и обрушилась дождем прямо в чашку Евгеши.
– Могу еще радугу сделать, снегопад, сосульки, ну и так далее… – похвастался он, отпивая из чашки.
– И давно у тебя этот дар? – спросила Ирка. Задумавшись, Мошкин собрал кожу на лбу в складки.
– Ну не знаю… – протянул он. – Помню, когда я был маленький, мама все удивлялась, что меня никогда не мочит дождем. Хоть там ливень, а я всегда приду домой сухой… Мама хвалила меня, думала я под козырьком прячусь.
– А ты не прятался? – спросила Ирка. Евгеша ностальгически пошевелил пальцами на ногах.
– Зачем? Я говорил дождю: «Дождик, не капай на меня!» Он и не капал. Я даже не удивлялся. Просто думал, что дружу с дождиком… Уже позже я научился вытворять все эти фокусы с паром, льдом, снегом, радугой. Признайся, ты удивлена, да?
Однако Ирке было уже не до изумления. Странное звериное томление охватило вдруг ее тело. Сладкий торт стал ей омерзителен. Захотелось мяса. Обоняние невероятно обострилось. Ирка знала теперь не только то, что в морозильнике у Мошкиных лежит курица, но даже и то, какая рыба находилась там полторы недели назад и что мама Мошкина, положившая ее туда, любит мыло с ароматом клубники. То, что она, Ирка, сидит на стуле, показалось ей вдруг нелепым и неудобным. Она испытала огромное желание опуститься на четвереньки и потереться спиной о ножку стола. Зевнуть, широко, до хруста челюстей, распахнув рот, а после потянуться, уперевшись ладонями в пол.
«Что со мной такое? Неужели волчица?» – подумала Ирка, с сосредоточенным интересом разглядывая Мошкина.
У нее вдруг мелькнула случайная, не имевшая, к счастью, последствий мысль, что Евгеша не только смешной, но и съедобный.
Голод вгрызался ей в желудок так, словно внутри был всесокрушающий винт мясорубки. Он стирал все чувства и заволакивал глаза красноватой пеленой.
«Давай съедим кого-нибудь, а потом уже будем думать – хорошо это или дурно», – подсказывал он ей.
Отвлекая себя от навязчивых мыслей, Ирка опустила глаза. Руки вцепились в столешницу. Ей чудилось, что она различает на запястьях мельчайшие светлые волоски, которые приобретают все больше сходства со светлой шерстью. Сомнений не оставалось. Ее третья суть – суть белой волчицы – долго находившаяся в загоне, упорно прорывалась наружу. Прежде Ирка превращалась лишь в лебедя, и теперь третье лицо ее восстанавливало справедливость.
Мелкая собачонка жалобно завыла из-под кухонного стола. Ирке тоже захотелось завыть, а затем, вытащив ее из убежища, сожрать вместе с ошейником.
Сообразив, что превращение остановить уже не удастся и оно произойдет в любом случае, пусть даже помимо ее воли, Ирка вскочила. Она действовала быстро и деловито. Распахнула морозильник. Пальцами, которые с каждым мгновением теряли ловкость, схватила курицу.
Хотела крикнуть Мошкину,– «Прощай!», но ее голосовые связки выдали лишь скулящее: «У-аау-аай!» Евгеша изумленно моргал. Казалось, он сейчас спросит: «А я не сошел с ума, нет? А ты?»
Спотыкаясь, Ирка метнулась к двери и чудом успела отодвинуть засов, пока ее пальцы в состоянии были справиться с мелкими движениями. На площадку она выбежала уже на четвереньках. Удержание равновесия казалось ей теперь цирковым номером.
Сбежав по лестнице точно так, как это сделал бы волк или крупный пес, Ирка выскочила из подъезда и, не размышляя, нырнула в спасительные кусты сирени. Сирень была густая. Надежная сирень. Старые, ревматически искривленные стволы ее облысели снизу и не могли служить укрытием. Зато молодая, от корня поросль, прекрасно скрывала волчицу от посторонних взглядов.
Вспоминая, куда она дела курицу, Ирка уставилась на обросшие волчьей шерстью передние лапы и внезапно поняла, что, давясь и рыча, проглотила сырое замороженное мясо прямо на лестнице. В горле ощущались еще колкие кристаллы льда.
Ирка удрученно шевельнула прямым хвостом, имевшим мало общего с привычными собачьими бубликами. Затем легла под сиренью и, положив голову на лапы, стала размышлять, что ей делать дальше. Похищенная у Мошкиных курица хотя и не утолила ее голода окончательно, но, находясь в желудке, оставляла ощущение надежности. С волчьей точки зрения, жить было можно. Логические рассуждения давались Ирке все с меньшим успехом. Ей стало жарко, и она приоткрыла пасть – совсем чуть-чуть и не вываливая при этом колбасного цвета язык, как это сделал бы любой страдающий от перегрева пес.
Собаки, запертые в доме на всех этажах, чуя волка, лаяли с тревогой и настойчивостью. Ирка не ощущала к ним ничего, кроме презрения. Она знала, что, окажись сейчас все эти псы разом на улице, они сбились бы в кучу и облаивали бы ее издали, не решаясь приблизиться и испытывая ненависть сытого благополучного слуги к вольной, но голодной разбойнице.
Внезапно Ирка почувствовала тревогу. Кто-то быстро приближался с той стороны двора, где смыкались два желтовато-бежевых, непримечательных дома-соседа. Прижавшись к земле, как велел ей инстинкт, Ирка попыталась стать как можно незаметнее. Сквозь промытые дождем листья она увидела, как к подъезду приближаются подросток в темной майке и девица со светлыми волосами, забранными в два хвоста. Эти хвосты – легкие и пышные – то и дело поднимались вверх, точно крылья.
Девица была вызывающе хорошенькой. С такой внешностью сердца мужчин можно не просто разбивать, а буквально рассыпать в порошок, склеивая после из порошка всякие полезные в домашнем обиходе вещи. Поэтому ничего удивительного, что Ирке девица не слишком понравилась.
Правда, тут существовал еще один беспокоящий ее момент. Ей чудилось, что над головой девчонки различает золотистое сияние. Совсем иное сияние – не золотистое, а скорее уже белое – сгущалось у нее в районе лопаток.
«Светлая? А с ней кто?» – подумала Ирка и стала внимательнее приглядываться к ее спутнику. Она даже рискнула раздвинуть мордой ветки. Подросток уже входил в подъезд. Всего одно мгновение Ирка видела его профиль. И этого мгновения хватило ей, чтобы понять: перед ней был Мефодий…
Ирке захотелось заскулить в тревоге и печали. Она подняла морду и неожиданно для нее самой из горла вырвался унылый, тоскливый вой…

* * *
Когда полчаса спустя Даф и Мефодий вновь появились из подъезда в сопровождении Евгеши, Ирка, которой потрясение помогло вернуть человеческий облик, сидела на низеньком заборе у гаражей-ракушек. Когда все трое свернули на дорожку, ведущую к метро, Ирка пошла следом.
Потерять их она не боялась, поскольку внезапно обнаружила, что различает на асфальте следы – ясные и четкие, словно те, за кем она шла, наступили в краску. Постепенно выцветая, следы поднимались над асфальтом и растворялись в воздухе. У Мефодия и Евгеши они были темные, точно смолистые, а у девчонки, которую Ирка не знала, светлые.
У метро, воспользовавшись тем, что Евгеша ушел вперед, Даф потянула Мефодия за рукав.
– За нами кто-то следит! – прошептала она, краем флейты быстро указывая куда-то за спину.
– Кто? Лопухоид?
– Нет. Лопухоида я легко сбила бы с толку, будь он трижды гениальный сыщик. Небольшая маголодия, и он побежал бы за первым попавшимся автобусом, уверенный, что мы уехали в нем. Другая маголодия – и он начисто забыл бы все, связанное с последним заданием, и был бы убежден, скажем, что идет в универмаг за однопроцентным кефиром… Здесь же флейта не помогает!
– И что это означает? – спросил Мефодий.
– У нас на хвосте либо страж, либо кто-то из полубогов, наделенный их возможностями. Ты-то сам кого-нибудь видишь?
Мефодий оглянулся. Асфальтовая площадка у перехода, ведущего в метро, была запружена народом. Люди толпились на остановке маршруток, покупали газеты, болтали по мобильникам, стояли в очереди к банкомату.
– Кого-нибудь вижу! – признал он. К ним подбежал Мошкин.
– Вы не обо мне говорите, нет? Думаете, мне нравится, что вы секретничаете? – спросил он с подозрением.
– Тебе это нравится, – заверила его Даф. – А сейчас мы быстро помчимся вниз, сядем на поезда, идущие в разные стороны, сделаем две-три бестолковые пересадки и, наконец, встретимся в центре зала на той станции, название которой я тебе шепну…
– Это такая игра. Суть игры, кто бестолковее доберется до места назначения, – добавил Мефодий, заметив в глазах у Евгеши крайнее недоумение.
– Это будет смешно? – спросил Евгеша.
– Понятия не имею, но проверить можно, – ответила Даф.
Отвечая Мошкину, она на самом деле отвечала Мефодию, который только что мысленно спросил у нее, избавятся ли они таким образом от слежки.

0

8

Глава 9 Добрый и пушистый изверг

Они стояли в кабинете Арея, изумленно косясь на кривляющийся бюстик Лигула. Вокруг головы у Лигула красовался тюрбан из скотча. Первоначально Улита хотела лишь заклеить не в меру любопытному бюсту уши, но по ходу дела увлеклась. Кроме того, ведьма покрасила Лигулу губы фиолетовой помадой, а на щеке той же помадой подрисовала страстный поцелуйчик.
Они – это суровый ершистый Чимоданов с бровями, воинственно торчащими, как ежиные колючки. Гибкая как ласка, подвижная и беспокойная Ната Вихрова. И, наконец, неуверенный Евгеша Мошкин.
– Вы здесь не потому, что этого захотел я. Вы здесь потому, что никакое другое место не вместит вашего темного дара. Темный дар – это тот же зверь. Если не кормить зверя, он разорвет хозяина, – устало сказал Арей.
– НО! До сих пор не разорвал, – назидательно заявил Чимоданов.
Арей задумчиво провел пальцем по старому шраму.
– Некогда охотники, если им случалось найти в логове крошечных тигрят, приносили их домой и играли с ними, как с котятами. Но однажды тигрята вырастали, запахи ночи начинали тревожить их, и горе тому охотнику, который не успевал это вовремя заметить… С сегодняшнего дня вы трое – ученики мрака.
Ната и Чимоданов переглянулись. Один Евгеша стоял смирно, но вид у него был при этом такой, будто он втихомолку шевелил пальцами на ногах.
– А не откажусь, нет? Я хочу быть учеником мрака? – спросил он.
– Боюсь, ты уже стал им, родившись в неудачный момент… – встряла Улита. – Однако наше общество кормления карликовых бегемотиков – исключительно добровольное. Ты можешь повернуться и уйти. Но не удивляйся потом, если однажды твой дар станет так велик, что тело не сможет вместить его. Последствия будут весьма неэстетичны… Окружающие будут думать, что ты пронес в квартиру реактивный снаряд, не оставивший от тебя даже шнурков.
– Но, может, у меня и не дар, а так просто… Ну балуется человек с водичкой и пускай балуется! – слегка осмелев, возразил Мошкин.
– Случайных людей здесь нет. Вы не такие, как все! – отрезал Арей. – Я мог бы легко доказать вам это… Бросить тебя в озеро с якорем на шее, устроить Нате встречу с пятью грабителями или поставить Чимоданова перед необходимостью изготовить за одну ночь войско из кучи хлама. Не сомневаюсь, что в условиях стресса ваш талант заиграл бы всеми гранями. Это говорю вам я, Арей, начальник русского отдела мрака!
– Я девушка хрупкая. Пять грабителей – это много, – осторожно заметила Ната. – Мне потребовалось бы не меньше пятнадцати секунд на каждого, и то, если бы мое лицо было освещено фонарем.
– Это ты так думаешь. Поверь, если бы речь шла о твоей жизни или жизни кого-то из твоих близких, даже дюжина убийц не справилась бы с тобой в абсолютно темной комнате. После небольшой тренировки тебе достаточно будет легкого прикосновения или полувзгляда, чтобы подчинить любого.
– А у меня оживают далеко не все монстры, – удрученно пожаловался Чимоданов. Его колючее лицо приняло траурное выражение.
– Ты отвлекаешься, когда оживляешь их. Гомункулы не выносят отвлечения. Как ни жалки они, но требуют полной самоотдачи даже от того, кто лепит их шутя… Опять же, как ни странно, они нуждаются в любви. Любовь – эта та сила, которая крутит в мире все велосипеды… Представляю, как обозлился бы Лигул, столкнись он с таким заявлением, – сказал Арей, небрежно смахивая со стола громадную стопку пергаментов.
Чимоданов прищурился. Мефодию внезапно показалось, что отныне монстры будут оживать у него вдвое чаще.
– Итак, вы остаетесь здесь. Мы с Улитой попытаемся научить вас всему, что знаем. Других учителей при необходимости пришлет Лигул. Хотя лично я презираю такую необходимость… С завтрашнего дня для вас пятерых – Чимоданова, Вихровой, Мошкина, а также для Дафны и Мефодия, которые порядком обленились, начинается новая жизнь. Заметьте, я не жду ни первого числа, ни понедельника, ни очередного новолуния… Работать, равно как и умирать, надо экспромтом, не подыскивая для этого красивых дней, – продолжал Арей.
– НО! А Мефодий?.. Или как там зовут этого типчика? Он-то чего-нибудь может? – с подозрением спросил Чимоданов.
– Подчеркиваешь? – передразнил Мефодий.
– Подчеркиваю! – сухо подтвердил Чимоданов.
Сунув руки в карманы, он разглядывал Буслаева с деятельным интересом, точно тот был одним из изготовленных им гомункулов.
– Он тоже кое на что способен, ты уж поверь, хотя он и порядочный лентяй… К примеру, у него есть меч, Которым можно зарубить любого из бессмертных… – медленно произнес Арей.
Слово «меч» он произнес с особым выражением, пытливо глянув на всех троих, даже четверых, включая Мефодия. Ната пожала плечами, Чимоданов нахмурился, а Евгеша Мошкин несколько раз моргнул, точно желал спросить: «Меч? А я не боюсь меча, нет?»
Мефодий уставился на свою ладонь, точно вновь боялся увидеть на ней светящуюся кровь. Слепой червь сомнения опять стал точить его грудь.
– Дальнейший инструктаж проведет Улита. Комнаты для вас уже приготовлены. Ничего особенного, но любой настоящий антиквар позволил бы отрубить себе любую руку на выбор, лишь бы один раз побывать там… О родителях не беспокойтесь. Им ваше отсутствие покажется естественным. Даже более того: они будут польщены. Глумович целый вечер капал медом в телефонную трубку. Он это умеет, особенно, если показать ему один маленький пергамент, – сказал Арей.
– Подчеркиваю: с моей мамой этот номер не пройдет. Она из этого… как его там… Слоновича душу вынет! – заявил Чимоданов.
Мечник мрака невесело усмехнулся, как если бы услышал уникальную глупость.
– К сожалению, вынуть из Глумовича душу невозможно по причине чисто технического характера… Улита, покажи новым ученикам их комнаты. Даф, на сегодня ты свободна! Отправляйся к Зозо… Мефодий, ты мне нужен! Останься!
Подождав, пока кабинет опустеет, Арей продолжал:
– Сегодня ночью я жду тебя в приемной. Точного времени не назначаю, но в два будет еще рано, а в три поздно. Приходи один… А пока я советовал бы тебе немного поспать.
– Зачем? – спросил Мефодий.
– Любопытство не порок. Любопытство – болезнь… Иди и ложись! Желаю тебе приятных сновидений, – сухо заметил Арей.
Отвернувшись, он материализовал клинок и стал править зазубрины. Последнее время он делал это чаще обычного. Это тревожило Мефодия, который знал, что мечник мрака ничего не делает просто так.
Буслаев кашлянул.
– Ну что еще? – пробурчал Арей, поворачиваясь к нему.
– Мне не на чем спать. Моя кровать… э-э… сломалась сразу в нескольких местах.
– Ах, какая непрочная пошла мебель!.. Разве твоя мамочка не говорила тебе, чтобы ты не баловался на ночь глядя с лобзиком? – удивился Арей.
– Это был не лобзик. Я разрубил кровать мечом, – сказал Мефодий.
И это всё, что ты разрубил? Больше ты ни в чем не хочешь признаться? – спросил Арей.
В глазах его был холод. Похоже, он знал. Меф покачал головой.
– Что ж, о кровати позаботится Улита. В этом мире осталось немало кроватей с дурной репутацией. Именно в кроватях люди почему-то особенно охотно умирают или совершают мерзости… Ступай! – велел Арей после длительного молчания.
Поняв, что аудиенция окончена, Мефодий вышел из кабинета. На душе у него было минорно. Ему чудилось, что он вляпался во мрак, точно в туманное неизвестное в кустах у оживленной дороги.
В приемной было весело. За ту пару минут, что он отсутствовал, Пата и Чимоданов ухитрились открыть абстрактную дискуссию на тему, что лучше: лом или кирпич. Это была одна из распространенных дискуссий в духе: чей брат сильнее, чьи ноги красивее, какая машина круче и т.д., которые то и дело вспыхивают на пустом месте и ведутся до бесконечности.
– Кирпич! Он летит дальше, – утверждала Ната.
– Зато лом не требует перезарядки! – парировал Чимоданов.
Мошкин неловко зацепил стол Улиты и опрокинул чернильницу.
– Простите! – робко сказал Мошкин, испуганно глядя на красную лужу, которая в лучших традициях ужастика растеклась по столешнице. Улита великодушно махнула рукой.
– Разве мы на «Вы»? «Выки» с большой буквы меня пугают. Может, сойдемся на «тыках»? – весело предложила ему ведьма.
Лицо Евгеши осветилось робкой улыбкой домашнего мальчика, которого привезли на киностудию пробоваться на роль круглого сироты.
– Меф! Напомни мне завтра, чтобы я заказала крови! Положительного резуса больше не надо. Он сразу выцветает. Переходим на отрицательный, – лукаво продолжала Улита.
Евгеша попятился. Ната и Чимоданов продолжали спорить, не отвлекаясь на мелочи. Они были почти одного роста. Приземистый, с всклокоченными волосами Чимоданов и хорошенькая лукавая Ната.
– Кажется, эта парочка здесь приживется! – шепнула Мефу Улита, кивая на Настю с Чимодановым. – А вот третий паренек уж больно робкий! Жаль только, маленький еще! А то я таких люблю! Застенчивые – они самые перспективные. В бойком-то нахале все на виду, глубины в нем, как в бачке унитаза, а в застенчивом покопаешься – ну прям загашник папы Карло. Недаром говорят: глуши водолазиков в тихом омуте! И вообще… динамит не продинамишь, такое мое мнение.
* * *
Когда около половины третьего Буслаев вновь оказался в приемной, он застал ее такой, какой она была прежде. Столы из ДСП, компьютеры и безделушки – все исчезло. Похоже, руну пятого измерения восстановили. Невыспавшаяся Улита, явившаяся прямо в ночной рубашке, с зеленоватой питательной маской на лице, то и дело зевала. Аида Плаховна комфортно расположилась в мягком кресле. На костлявых коленях ее стоял неизменный бомжеватого вида рюкзачок. Здесь же под ногами путался Тухломон.
Увидев Мефодия, комиссионер кинулся лобызать ему ноги, но по дороге передумал и ограничился тем, что смачно плюнул в кактус. Кактус немедленно завял. Плевок же отрикошетил от стены и расплющенной серебряной пулей упал у ног Мефодия.
– Ваша будущая мрачность пожаловали! Хотите сделочку? Я вас научу пульками плеваться. Любого калибра. Количество боеприпасов равно количеству слюны-с. Взамен много не попрошу-с! Всего-навсего малюсенькую такую штучку! – засюсюкал Тухломон.
Однако развернуться в своем обычном духе ему не удалось. Мамзелькина нетерпеливо кашлянула, и в следующий миг комиссионера размазало по стене пластилиновым пятном.
– Что это было, доктор? Неужели тонкий намек, что молчание золото? – уточнило пятно, укоризненно моргая лукавыми глазками.
Мефодий незаметно огляделся. Он смутно надеялся, что здесь окажется и Дафна. Но, увы, ни Дафны, ни ее мрачного котика в резиденции мрака он не обнаружил. Так почему-то всегда бывает: приходят все, кто угодно, кроме тех, кого действительно ждешь. Мефодий приуныл. Судьба поворачивалась к нему той своей частью, где нет пуговиц.
Арей коротко кивнул Мефодию и продолжал разговор с Улитой и Мамзелькиной.
– Очередной курьер из нашей канцелярии отбыл в полночь! – сказал он, отвечая на ранее заданный вопрос.
– Неужели живым? Нашпионил небось! И свидания не назначил, паршивец! Никакой пользы! Головы таким рубить! – хмуро сказала Улита.
– А если нет головы? Или, напротив, одна голова? – влез Мефодий, чей деятельный ум всюду искал неувязки и парадоксы.
Улита сделала ладонью движение, которое обычно делает нож гильотины.
– Тогда сослать куда-нибудь! На маяк! На Лысую Гору гнобить помидоры! – сказала она.
Арей невесело усмехнулся и начертил на пыльной полировке символ. Под взглядом мечника мрака знак изменился. Если прежде он напоминал птицу, то теперь заставлял вспомнить о раздавленном жуке. Мефодий понял, что перед ним одна из рун скрытности. Теперь все, что прозвучит здесь, не покинет пределов приемной.
– Свет его упустил. Жуткие Ворота не удержали. Он здесь, в человеческом мире, – сказал Арей.
Мефодию показалось, что шеф озабочен. Лоб прорезала недобрая складка. Уголки губ опустились.
– И где же он теперь? – как-то особенно пугливо и осторожно произнося «он», спросила Улита.
– Странные вопросы ты задаешь. Неужели непонятно? – поинтересовался Арей.
Улита отвела глаза, не выдержав его ироничного взгляда.
– Эй… А кто бежал-то? – спросил Мефодий, заставляя Арея вспомнить о себе.
Однако ответ он получил не от Арея, а все от того же Тухломона. Кое-как отлепившись от стены, тот подобострастно светофорил поблизости выпуклыми глазками.
– Как кто? Бывший повелитель мрака-с! Та часть его духа, что была заточена за Жуткими Воротами и охранялась стражем света, – голос Тухломона верноподданнически дрогнул.
– Двуликий Кводнон, что ли? – легкомысленно спросил Мефодий, заставив приемную тьмы содрогнуться. Длинная извилистая трещина прошла по потолку. Рыцарские доспехи в углу покрылись рыжими хлопьями ржавчины. Солдаты сорок второго римского легиона с картины, недавно присланной Лигулом, повалились штабелями, точно вместо германских дротиков по их строю прошлись из пулемета.
Улита, Арей и Мамзелькина воззрились на Мефодия с таким непередаваемым выражением, что он мгновенно ощутил себя недоумком, который притащил в дом артиллерийский снаряд и, пуская слюни, лупасит по нему дедушкиным молотком.
– Говорила я тебе про черный язык! Остальные могут вякать, а ты нет! Ты соображаешь, какие в тебе силы! Ты Буслаев! – набросилась на него Улита.
– Извините! – сказал Мефодий.
– А что с ним разговаривать! Глупость не лечиц-ца! Чирикнуть струментом, и все дела! – мрачно сказала Аида Плаховна, наклоняясь, чтобы поднять упавшую косу.
– На меня разнарядки не было! – поспешно напомнил Мефодий.
– Ничего. К нам и самотеком товарищи поступают. Самоволкой дуба дають. За всеми не уследишь! Пущай контора потом отписывается, как и чего, – успокоила его Мамзелькина. Слово «товарищи» прозвучало в устах менагера некроотдела, как «товарыш-чччи», отчего приобрело особую «хЫщность».
Однако Буслаев ощутил, что дальше ворчания дело не пойдет.
– Но разве дух Б.К. (на этот раз Мефодий был предусмотрительнее) находился в плену у света? – спросил он.
Улита покосилась на Арея, точно спрашивая у него разрешения. Тот кивнул.
– Кводнон недаром считается третьим всадником мрака. Он пришел в мир по следам великих… Один только Троян пережил его, но недавно и он канул в небытие… Безликий Кводнон – истинное лицо Двуликого Кводнона. Будучи поражен златокрылыми, Кводнон не может воплотиться ни в одном теле, даже в комиссионерском. Одна часть его существует то в лопухоидном мире, то в Тартаре. Ему-то и поклоняются Лигул и весь мрак, подкармливая и усиливая его эйдосами. Это, если, можно так выразиться, абстрактное зло, лишенное личности… Другая же, деятельная, чудовищно опасная для всего живого часть Кводнона, неутомимая в злобе, томится за Жуткими Воротами. А знаешь что там, за Жуткими Воротами?
– Хаос? – неуверенно предположил Мефодий.
– Точно. Хаос изначально ничейная территория. Он не принадлежит ни свету, ни мраку. Там, где существует хаос, нет ни того, ни другого. Именно в хаос заточили опасную часть души Кводнона стражи света и приставили к нему надежную охрану. Хаос не Тартар. Вернуться из хаоса невозможно. Но Кводнон ухитрился проделать в защите Ворот брешь, изменив начертание руны, и выпустить наружу малую часть своего дыхания. Скорее всего она сформирована в отдельную личность. Личность – мы зовем ее посланец – способна занять тело и существовать в нем незаметно для его владельца.
– Совсем незаметно? – спросил Мефодий.
– А почему нет? Своего рода зомбирование. Ты живешь будто по своей воле, но в определенные минуты у тебя отключает память. А когда приходишь в себя, то ничего не помнишь и не можешь понять, зачем ты залез, положим, на железнодорожный мост и повис над бездной на папиных подтяжках, – с удовольствием сказала Улита.
– Послушайте… А страж света, который охранял Квод… Он что, его совсем проворонил? – спросил Мефодий.
Арей веско посмотрел на него.
– Создания света никогда не останавливаются на полпути. Если до сих пор посланец Кводнона не перехвачен – это может означать только одно. Стража света, охранявшего Кводнона, больше нет. К тому же, сдается мне, охрану Кводнона поручили бы кому-нибудь рангом повыше простого стража. Вероятнее всего, валькирии. Защита этих существ почти абсолютна, а интуиция позволяет предвидеть любую опасность.
Мне даже интересно, каким оружием их можно сразить? И как вообще удалось подобраться на расстояние удара?
Говоря это, Арей внимательно наблюдал за Мефодием.
– Так значит, того, кто охранял К., больше нет? – хрипло спросил Буслаев.
– Ну да. Убит. Вне всякого сомнения, – заметил мечник мрака.
Мефодий отвернулся. Испытывая свербящую тревогу, он пошел по приемной. Оставаться на месте он не мог, потому что знал, что не выдержит испытующего взгляда Арея. Делая вид, что разглядывает присланную из Канцелярии картину, он встал к Арею спиной и быстро, с тревогой покосился на свою руку. Окровавленный меч назойливо маячил у него в памяти.
В голосе Арея, когда он говорил об оружии, была явная ирония. Знал ли он? Или только догадывался? И какую роль сыграл в этом он, Мефодий? Все эти вопросы мокрой тряпкой стирали радость Мефодия, заставляли со страхом и недоверием относиться к себе.
– Поначалу посланец слаб, но, когда будет необходимо – он проявит себя, – беспощадно продолжал Арей. – А затем он выполнит свое предназначение. Партия будет сыграна.
– А в чем его предназначение? – спросил Мефодий.
Улита театрально закатила глаза. Не влезать в чужой разговор было выше ее сил.
– Ну ты и спросишь тоже… Оно, конечно, я девушка приятная во многих отношениях, интеллектуально подкованная, морально упитанная, с тридцатью килограммами лишних витаминов на талии. Молодые люди дохнут у меня от любви быстрее, чем я успеваю сказать «да». Кроме того, я умею брать кровь из пальца и печатать на машинке. Но, несмотря на все мои достоинства, Кводнон как-то забыл отчитаться мне, чего он хочет от посланца.
Мефодий повернулся к Арею. Тот легким пожатием плеч показал, что тоже представления не имеет, чего добивается Кводнон. Если же и догадывается, то не намерен это обсуждать.
– Как-то не похоже, чтобы мрак был рад посланцу Кво… Казалось бы, радости должно быть выше крыши! Ан нет! – сказал Мефодий.
Улита хмыкнула.
– Это ты точно подметил. Расклад, при котором Кводнон заточен за Жуткими Воротами, устраивает и свет, и мрак, – сказала она.
– Но почему?
– Видишь ли, Кводнон – будь он трижды славен и прочие дифирамбы в том же духе – был порядочная сволочь. Он него страдали не только стражи света. Бей своих, чтобы чужие боялись… Процветали только такие пигмеи духа, как наш дорогой…
Тухломон заинтересованно заморгал, готовый собирать компромат на своих работодателей в черепную коробочку и раскладывать его там по полочкам.
– …как наш дорогой Тухломоша, – показав ему язык, закончила Улита. – В общем, в той или иной мере были довольны и те, и другие. И все с большой озабоченностью ждали момента, когда силы Кводнона, оставшиеся в мире, достанутся мальчишке со светлыми волосами и отбитым зубом.
Мефодий невольно лизнул языком сколотый край переднего зуба. Эта привычка появилась у него сразу после травмы. Вначале он просто старался зализать острые края скола, а потом как-то втянулся.
– Чем-то история Б.К. похожа на историю Яраата, – задумчиво сказал он.
При упоминании Яраата по лицу Арея пробежала тень. В уголках его носа Буслаеву почудилась на миг грозная могильная прозелень.
– Мир, дорогой мой, полон схожих историй. Жизнь, любовь, предательство, месть, бегство – все это скучно и все это уже было… Но Яраат бежал не из-за Жутких Ворот. Он бежал всего лишь из Тартара. Сейчас же ставки выше. На кону судьба света и… как ни странно, судьба мрака, – сухо сказал мечник.
– Но если дух Б.К. бежал из-за Ворот хаоса, или как вы их там зовете, почему это плохо для мрака? Вы же – то есть мы же – должны быть довольны? – не понял Мефодий.
Вопрос Мефодия вызвал странную реакцию. Тухломон подпрыгнул и, желая ничего не упустить, так резко повернул голову, что она дважды прокрутилась вокруг своей оси. Замелькали мятые пластилиновые ушки.
Арей усмехнулся краем рта. Вопрос отчего-то развеселил его.
– Меф, ты очень наивный человек! Такой наивный, что я не удивлюсь, однажды увидев над твоей головой нимб света! – фыркнула Улита.
Услышав такое кощунство, Тухломон упал на пол и конвульсивно задергал мягкими лапками. Мефодий, однако, готов был поклясться, что комиссионер в полном восторге.
– А конкретнее, Улита? Слушай, я тебе задаю вопрос, а ты на него отвечай. Почему мраку невыгодно бегство Кво… А все эти взгляды и фырканья оставь для своих молодых людей! – сказал Мефодий с досадой.
Ведьма прикусила язычок.
– Хорошо, – сказала она послушно. – Представь, что ты комар, единственный на планете, а где-то рядом живет лошадь, тоже единственная на планете. Добывать из лошади кровь опасно и трудно. Шкура толстая, поди прокуси, а еще есть хвост. Хлестнет лошадь хвостом, и уноси готовенького… И вот ты прикидываешь: а не убить ли тебе лошадь? Крови тогда будет – залейся. И никакого хвоста. В общем, радужные перспективы. Мечты поэта. И вот – не знаю, каким уж образом, ну положим, опустив хоботок в яд, смертельно опасный для копытных, но безвредный для комаров – ты убиваешь лошадь. Первое время лафа, радуйся – не хочу, но вскоре от лошади остаются только кости, и ты внезапно понимаешь, что кровушки больше не-будет! Обеда то есть. Убив лошадь, ты фактически убил себя. Сидишь на костях и горестно жужжишь. А потом брык! – протянул лапки. Так вот: комар – это мрак. Усек?
– Про лошадь я понял… – сказал Мефодий.
– Умничка! Про лошадку он понял! Прогресс налицо. Завтра будем проходить попугайчиков! – умилилась Улита.
Чернильница за ее спиной разлетелась вдребезги. Мефодий не хотел этого. Вспылил совершенно случайно. Улита оглянулась, пробурчала что-то про порчу казенного имущества и продолжала:
– Конечная цель Кводнона – абсолютное уничтожение света. Но лопухоидный мир без света существовать не сможет. Без светлых сил перестанут всходить пшеница, сближаться люди, теплеть сердца. Следовательно, не будет и эйдосов. Пройдет немного времени, и от мира останется один скелет, как от лошади. Для нынешнего же руководства мрака уничтожение мира не самоцель. Где тогда эйдосы хапать, если люди перестанут рождаться? На старых запасах далеко не уедешь. И Лигул куда денется со своей Канцелярией? Чем он будет развлекаться? Купит себе валенки и из маузера будет делать дырки для шнурков? Из одной ноздри в другую железнодорожные составы пускать?
Глазки Тухломона загорелись. Делая вид, что смотрит в сторону, он быстро достал блокнотик и принялся строчить. Заметив это, Улита бесцеремонно кольнула комиссионера материализовавшейся у нее в руке рапирой. Тухломон заскулил, трусливо покосился на рапиру и убрал блокнотик.
– Вот, стишок хотел сочинить, да чегой-то вдохновения нету! Прям даже не знаю, чего сегодня со мной такое! – плаксиво пожаловался он.
– Трое суток… – вдруг сказал Арей, все это время не отрывавший от Мефодия тяжелого испытующего взгляда. – Свет об этом уже знает. Значит, можешь узнать и ты.
– Что трое суток?
– У посланца Кводнона осталось всего три дня и три ночи, чтобы выпустить дух хозяина из-за Жутких Ворот. Во всяком случае, если он не собирается ждать еще тридцать три года… Многое зависит от расположения крошечной звездочки, которая выходит из тени более ярких светил лишь трижды в столетие. Звезда здесь служит последним штрихом, чудовищно важным. Она поможет обойти магию златокрылых, препятствующую Кводнону вселяться в какие-либо тела.
– А открыть Жуткие Ворота разве реально? – спросил Мефодий.
– Жуткие Ворота расположены на Буяне. Их охраняет некто маг Сардананал, и неплохо охраняет, надо отдать ему должное. Кроме того, здесь, в подвале 13-го дома на Большой Дмитровке, на старом Скоморошьем кладбище, существует узкий бронзовый люк, в который едва могут пройти плечи подростка.
– Так вот почему наша резиденция именно тут?
– В том числе, – отвечал Арей. – Много столетий он был замурован, пока не так давно я лично не расчистил его… Не удивляйся, я должен был убедиться, что это именно здесь и никакой ошибки не произошло. Оказалось, все верно. Мои худшие подозрения подтвердились.
Мефодий провел носком ботинка по стыку мраморных плит пола. Ему сложно было поверить, что там, под ними, проход в хаос. Об этом он и сказал Арею.– Не совсем проход, – поправил его мечник. – Люк не сквозной. Это всего лишь небольшое отверстие в камне. Прямого сообщения с хаосом в Скоморошках нет. Однако подземелье расположено таким образом, что человек, ухитрившийся протиснуться в люк, услышит голоса хаоса.
– Или голос того, кто рвется из хаоса? – уточнил Мефодий.
Арей быстро взглянул на него.
– Или голос того, кто рвется из хаоса… Достаточно будет забиться в люк и целую ночь – ту ночь, что случается лишь девять раз в столетие – простоять в узком отверстии, похожем на стоячий гроб. Камень станет давить на грудь, едва позволяя сделать вздох. Но всю ночь человек, заточенный там, будет слышать голос Кводнона, и вместе с этим голосом его дух капля по капле войдет в посланца, в котором уже живет его дыхание. И, наконец, с первыми лучами зари, если посланец не умрет раньше, Кводнон завладеет им окончательно. И это станет финалом света, концом жизни и, как ни странно, финалом мрака, ибо мрак, как оборотная сторона света, не может существовать без своей противоположности.
– Но Квод…
– Тшшш! Ты спятил?
– Ой! Опять забыл!.. Но Б.К. на это плевать? – уточнил Мефодий.
Мечник мрака присел на край стола и провел пальцем по носу мраморной жабы.
– Сдается мне, Кводнон об этом не задумывается. Он слишком много времени провел в хаосе, и тот размыл его сознание. Не исключено, что Кводнону кажется, будто мир до сих пор населен полубогами и разрушить его невозможно. Либо ему безразлично. Скорее второе, чем первое.
Мефодию стало тошно. Он сам не знал почему. Не исключено, что из-за предрассветного депрессивного часа и серо-грязной полоски неба за окном. И кабинете Арея было темно. Черная свеча на столе погасла. Горели лишь выпуклые глаза мраморной жабы. Улита, Мамзелькина и Тухломон исчезли куда-то, отодвинулись во тьму. Рассвет размыл их очертания. Остались лишь Мефодий и Арей.
– И кто должен забиться в ту щель? – спросил Мефодий.
Ответ уже, к сожалению, был ему известен. Или почти известен. Но все равно стоило убедиться.
– В мире есть несколько тел, которые подходят для посланца. И ты знаешь, что это за тела. Речь идет о нескольких подростках, родившихся в один день и час.
– Значит, посланец Квод… – один из трех? – хрипло спросил Мефодий.
– Из четырех, – мягко уточнил Арей.
– Четвертый – я?
Арей подтвердил его предположение кивком.
– Только вы четверо имеете власть над мечом. Опять же, подозреваю, что меч был телепортирован внезапно, по зову сущности, а не приготовлен заранее. Он возник в руке посланца, настигнутого валькирией, и столь же внезапно нанес удар.
– Значит, схватки не было? – грустно спросил Мефодий. Ему противно было ощущать, что кто-то – возможно, он сам – нанес удар по беззащитной валькирии.
– Не было, – жестко сказал Арей. – Валькирии сильны и искусны в бою. Даже Хоорс в свое время избегал встречи с ними… Посланец же еще слаб. В нем живет не Кводнон, а лишь его отголосок.
– А что нужно Кво…
– Все его прежние силы целиком, до капли. Силы, которые сейчас, как тебе известно, заключены в четырех подростках. Один из них ты, взявший больше других. Трое других – Мошкин, Ната и Чимоданов. Правда, для того чтобы собрать все силы воедино, тому из четырех, в ком поселится Кводнон, придется уничтожить остальных троих… Но думаю, это случится не раньше, чем дыхание Кводнона полностью освоится в новом теле. Пока же его власть – это власть отголоска…
Черная мраморная голова, стоявшая на невысокой колонне посреди приемной, внезапно ожила. Из глазниц ее брызнул голубоватый свет.
– Начальник Канцелярии Лигул желает лично говорить с Ареем! НАЕДИНЕ! – произнесла голова.
Улита машинально показала язык. Тухломон на всякий случай вытянулся по струнке. Арей поморщился как от зубной боли.
– Теперь ты знаешь все. Будь осторожен с новыми учениками. В ком-то из них – неведомо для него самого, увы – таится отголосок Кводнона, который жаждет слияния с хозяином.
– Выходит, мы взяли новых учеников для того, чтобы просто держать их в поле зрения? – грустно спросил Мефодий.
– Это одна из причин. Вторая: мраку действительно нужны их способности. Мы испытываем кризис новых идей. И последняя: общение исключительно с Даф могло сделать тебя слишком светлым или… слишком влюбленным. Сейчас же картина усложнилась. – Арей загнул третий палец и ухмыльнулся.
Подумав о Даф, Мефодий покраснел. Но тотчас на заднем плане его сознания, словно выхваченное прожектором из мрака, возникло лукавое лицо с пухлыми губами. Ната Вихрова! Она-то тут что делает?
– Иди и слишком не доверяй никому! Помни: любой из трех может быть вместилищем Кводнона! – напомнил Арей, оглядываясь на мраморную голову, которой, судя по всему, не терпелось заговорить голосом Лигула.
Мефодий двинулся к двери.
– Погоди! – окликнул Арей. Буслаев остановился.
– Помни, что стражи мрака не должны никого любить! Убей любовь, пока она еще росток. Когда она станет взрослым деревом с сильными корнями, выкорчевать ее будет гораздо сложнее.

0

9

Глава 10 Магическая чумадана

Вечер постепенно входил в ту фазу, когда спать еще не хочется, а жить уже не хочется. Закат оптимизма, сумерки разума. Телевизор лопотал что-то в углу, но картинки не связывались ни во что цельное.
По кухне прохаживался Эдя в новой спортивной майке с эмблемой. Не так давно он устроился в фитнес-клуб «Царица пляжа». Эдя работал там в баре – продавал соки, витаминные коктейли и протеиновые смеси. Чтобы он имел спортивный вид, Эдю заставили похудеть на пять кило, однако похудел он скорее от злости, чем от спортивного образа жизни. Новая работа ему не нравилась.
– Да ну! Пыхтят там всякие разные на тренажерах. Пытаются отпилить от своих XXXI если не I, то хотя бы X… Опять же с чаевыми совсем глухо. Уйду я оттуда! – заявлял он.
– А почему с чаевыми глухо?
– Да там всю еду в компьютер записываешь. Кто чего сожрал и выдул! Опять же – бар-то при зале! Дамочки все в одежде для фитнеса. Не в кроссовки же им деньги запихивать?..
– Бедненький ты у меня! – посочувствовала Зозо.
– Издевайся-издевайся! – уныло сказал Эдя. – Когда я в «Пальчиках» работал, нет-нет да какой-нибудь пирожок мы урывали. А здесь что мне из бара выносить? Кислородные коктейли?
– А как насчет честности? – поинтересовалась Зозо. – Бери пример с меня. Я же не утаскиваю с работы отбойные молотки и снегоуборочную технику.
– У тебя другой расклад. Профессии бывают разные. Некоторые подразумевают честность, а в других она изначально не входит в правила игры. Типа вертись как можешь. Реальная зарплата предполагает честность. Символическая зарплата предполагает гибкость. Занимайся я, скажем, оформлением иномарок, я и сам бы еще платил зарплату государству… – Эдя мечтательно вздохнул и, стряхнув наваждение, сказал: – Ладно, проехали. С кем ты вчера по телефону весь вечер проболтала?
Вопрос заставил Зозо напрячься.
– Ты его не знаешь, – сказала она.
– Да уж, да уж… Ничего я не знаю, я у мамы дурачок… Снова тот рыжий и заштопанный?
– Он не заштопанный!
– Ути-пути! Не заштопанный он! – передразнил Эдя. – Какая роковая страсть!.. Будь я женщиной, знаешь, что бы я всем говорил? «Звоните мне по телефону в любое удобное для вас время. Однако просьба оповестить меня об этом удобном времени в письменной форме не менее чем за месяц.»
– Хаврон, ты не смог бы быть женщиной! Ты был бы толстой хамкой из загородного магазина! – отрезала сестра.
– Идиотка! А еще прекрасный пол! – певуче сказал Эдя.
Зозо не осталась в долгу.
– Это для других я прекрасный пол! А для тебя я прекрасный потолок, уяснил?
– Ишь ты! Спасибо тебе большое! – обиделся Эдя.
– Пожалуйста тебе маленькое! – отрезала Зозо. Разговор с братом привел Зозо в дурное расположение духа. Ей захотелось ко всем придираться.
– И где, интересно, эта Даша, которая Даф? Ну и друзья у Мефодия! Тринадцатилетней девицы в одиннадцать вечера нет дома! И о чем только думают ее родители? Хоть бы раз позвонили! – сказала она с негодованием.
– Да и твой Мефодий хорош! Вообще дома не ночует, – заявил Эдя.
– Не трогай Мефа!.. Ты тоже в его возрасте был не сахар! Думаешь, я забыла, как ты в детстве переводил старушек через дорогу, требовал у них за это денег и покупал сигареты! – вспылила Зозо.
– Все ложь от первого до последнего слова! – оскорбился Хаврон. – Не сигареты, а шоколад! И никакой дороги в помине не было!.. Максимум, что я делал – это предлагал соседям по подъезду сбегать за продуктами и сдачу оставлял себе. Но ночевал я при этом дома, на собственной мягкой подушечке, проплаканной вдоль и поперек.
– Никогда не замечала, чтобы ты плакал в подушку.
– Я плакал мысленно, без слез, сохраняя на лице суровое и серьезное выражение, – заметил Хаврон. – Я оплакивал все те вещи, которые родители были не в состоянии купить. Девушек, которые доставались другим и многое иное, по внутреннему списку.
Эдя посмотрел на часы и внезапно засобирался.
– Но хватит тосковать! А то глаза будут красные. У меня деловое свидание с клиенткой, – заявил он.
– В одиннадцать-то вечера?
– А ты как хотела? Днем она скучает в какой-то конторе. И вообще там запущенный случай. Девушке двадцать семь лет, а она до сих пор не умеет варить кофе в турке и готовить пельмени в электрическом чайнике так, чтобы они не приклеивались к спирали. Мы договорились, что я буду давать ей уроки социального выживания, – сказал Эдя и удалился с деловым видом.
Примерно через минуту Зозо услышала, как за ним закрылись двери лифта.
Зозо осталась одна. От нечего делать она зашла в комнату и взяла с полки альбом старых фотографий. Вот Мефодий на утреннике в детском саду. Взгляд сердитый, недовольный. Картонная коробка с подарком досталась ему с оторванной ручкой. Интересно, это не в тот раз у Деда Мороза загорелась его ватная борода?
А вот папа Игорь, бизнесмен без мозгов и печати, по меткому определению Хаврона, ведет сына на прогулку в парк За поясом у Мефа меч в пластмассовых ножнах, на шее автомат с батарейками. Вид крайне воинственный.
«Нет, – подумала Зозо. – Сейчас он изменился. Выкинул игрушки из головы, а все эти сабельки и подавно.»
Вспомнилось: заскакивал Мефодий недавно, в гости, попался ему на глаза кухонный ножик. Потрогал пальцем острие, хмыкнул и отложил.
Возвращая на место альбом, Зозо внезапно заметила, что рюкзачок Даф, который она сегодня забыла взять с собой, соскользнул с кровати на пол. Зозо наклонилась, чтобы вернуть его на место. Вернула и, сама не зная зачем, решила заглянуть внутрь. Распустила узел, потянула кожаный шнурок… Зазвенел колокольчик. Из рюкзака вылетела ласточка и, задев мать Мефодия крылом по лицу, скользнула в форточку. Зозо испуганно отпрянула, соображая, откуда птица могла взяться в рюкзаке и как у Даф хватило ума ее туда засунуть. Заодно ей припомнилось, как Мефодий, когда ему было лет пять, упрятал соседского кота в морозильник. То ли в космонавтов играл, то ли в закаливание. Кота нашел Эдя, рывшийся в холодильнике в рассуждении чего бы перекусить. Бедная животина выжила, но дрожала до старости, стоило Мефодию появиться на горизонте.
Поколебавшись немного, Зозо вновь взялась за шнурок, стягивающий горло рюкзака. Новых ласточек не появилось, зато из рюкзака повалил густой фиолетовый дым. Он заволок комнату, проник в ноздри, и Зозо, в соответствии с цветом дыма, все стало вдруг фиолетово.
– Прямо магический чемодан какой-то! – подумала Зозо.
И именно в этот миг раздался звонок в дверь.
Решив, что это Даф, так как у Эди и Мефа были ключи, Зозо заметалась. Она вернула рюкзак на прежнее место, затянула шнурок и, напустив на себя служебно-казенный вид деловой колбасы, отправилась открывать.
Повернула замок, потянула дверь и оцепенела. Ворчливые слова:
«Ты в курсе, сколько сейчас времени? В следующий раз будешь ночевать на лестнице!» – замерли у нее на губах.
На площадке стоял некто, чье лицо было скрыто букетом таких колоссальных размеров, что при некотором воображении им можно было париться в бане или подметать пол.
Зозо замерла в сладкой истоме. Примерно такой букет представлялся ей, когда она мечтала о новом замужестве и марше имени композитора Мендельсона. Но кто же прячется за букетом? Теперь это было самым принципиальным вопросом. Сама того не замечая, Зозо начала делать головой нечто вроде боксерских нырков, пытаясь заглянуть по ту сторону счастья. Но, увы, букет был так велик, что за ним можно было узреть лишь светлые брюки и черные блестящие ботинки с узкими носками.
– Вы, извиняюсь, в какую квартиру? – робко спросила Зозо, понимая, что одной этой канцелярской фразой выпала из рокового сценария великой любви.
Но – нет. В следующий миг букет уже был у Зозо в руках. Перед ней, улыбаясь пухлыми красными губами, стоял рыжий монарх в изгнании.
–Данила Данилович! – вскрикнула Зозо.
– Я не смог жить без вас, Зоя! – торжественно произнес гость.
Краснея, Зозо машинально попыталась сосчитать розы. Один раз дошла до двадцати семи, другой раз до двадцати девяти и оба раза сбилась.
– Как вы узнали мой адрес? – спросила она.
– Мелочи! Для любящего сердца нет преград, – отмахнулся роковой мужчина. – Зная номер телефона, адреса не узнает лишь ленивый… Вы позволите мне войти?
– У меня не прибрано! – сказала Зозо, послушно отодвигаясь.
– Ничего-ничего! Для меня и помойка хоромы, если на ней есть вы! – двусмысленно заверил ее Данила Данилович.
Пока Зозо пыталась осмыслить философский подтекст этой фразы, монарх в изгнании оказался в квартире и, бодро разувшись, самоуправно нашел тапочки. Зозо умилилась его мужественной решимости. А еще минуту спустя монарх в изгнании оказался в комнате.
– Тук-тук! Кто в теремочке живет? – сказал он, устремляя проницательные глазки сперва на кровать Дафны и ее забытый рюкзачок, а затем на висевшую на стене фотографию Мефодия.
Это был странный снимок. На нем Мефодий, мало похожий на себя, смотрел исподлобья тяжелым и недовольным взглядом. Тем взглядом, который так не любила Зозо. Именно после этого взгляда вспыхивали шторы, ломалась мебель и спотыкались прохожие… Зозо сама не понимала, почему повесила на стену именно эту фотографию. Должно быть потому, что она была больше остальных и хорошо вставала в рамку.
Фотография подействовала на Данилу Даниловича загадочным образом. Его спина сама собой склонилась в поклоне, а в глазах появилось нечто вроде почтительного страха.
– Ваш мальчик? – спросил он сладко.
Зозо суетилась у стола, пытаясь втолкнуть букет в тесную вазу, никак не желавшую вмещать розовое великолепие. Услышав вопрос, она обернулась.
– Да. Это Мефодий, мой сын. Он такой добрый. Только здесь он не очень хорошо получился, – сказала Зозо виновато.
– Напротив, очень хорошо получился. Лучше просто быть не может, – с искренним восторгом заверил ее монарх в изгнании.
– Хотите чаю? – предложила Зозо, смущаясь. Вместо ответа Данила Данилович шагнул к ней.
– К мраку чай! Зозо, скажите мне «да»! – торжественно сказал он.
Зозо оцепенела. В коленях она ощутила ватную слабость. Окажись рядом табуретка, она бы рухнула на нее как подрубленная. Однако за табуреткой пришлось бы отправляться на кухню, и Зозо решила остаться на ногах.
– Какое «да»? – уточнила она.
– Станете ли вы моей женой и отдадите ли вы мне добровольно свой эйдос? – опускаясь на колени, спросил рыжий монарх.
Первую часть фразы он произнес громко и отчетливо, а вторую, напротив, просюсюкал и скомкал, как нечто незначительное. Подумаешь, мелкий довесок. Эдакий, знаете ли, каприз и закидончик мужчины средних лет.
Зозо ахнула. Из двух прозвучавших вопросов она услышала, разумеется, только первый. Второй, непонятный, был мгновенно и с чистой совестью забыт. Мечты сбывались. Именно так Зозо внутренне все и режиссировала, расставляя фигуры на доске воображения: розы, страстный взгляд, коленопреклоненный рыжий мужчина… И даже ироничный Эдя отсутствовал и, следовательно, не мог выплеснуть на ее мечту ведро вербальных помоев.
– Зоя, это же так несложно! Всего одно «да», и я счастливейший мужчина на земле! – напирал Данила Данилович, шустро подползая к Зозо на коленях.
У Зозо возникло внезапное и быстрое желание хлестнуть его букетом, попутно припечатав вазой золотящуюся макушку. Она подумала, что у нее наступает обычный ступор. Ей ужасно хотелось замуж, но, едва наступал решающий момент, она моментально начинала тревожиться, сомневаться и давать задний ход.
– Я выйду за вас, обязательно… Но, может, в другой раз?.. Годика через два, а? А пока мы будем просто дружить, а? – заюлила Зозо.
Это решение показалось ей вдруг гениальным. Однако Данила Данилович был не согласен дружить.
– Я повешусь на этой люстре, если не услышу «да»! – заявил он.
Зозо наметанным взглядом секретарши строительной фирмы прикинула его вес и прочность провода люстры и решила, что угроза относится больше к люстре, чем к упитанному монарху.
– Но у меня сын! Вы сможете быть ему отцом? – спросила Зозо.
Новоиспеченный жених покосился на фотографию Мефодия. Видно было, что он сильно усомнился, кто кому в действительности будет папой.
– Такого сына опасно не любить… Всегда мечтал быть папой хорошо подрощенного младенца!.. – сказал он с чувством.
Зозо поняла вдруг, что у нее не осталось отговорок. Назойливый жених подползал на коленях все ближе, грозя впечатать ее в стену. Противоречивые мысли заметались в голове Зозо как суетливые тараканы. Разум прозябал. Здравый смысл был в нокауте.
– Не знаю… Но если хотите, можем подать заявление в загс! А там по ходу дела будет видно, – наконец уступила Зозо.
Однако вместо счастья на лице у Данилы Даниловича появилась явная досада. С такой формулировкой эйдос ему не светил. Более того, всю формулу приходилось повторять заново.
– Зоя, я хочу услышать твердое «да». Станете ли вы моей женой и отдадите ли вы мне добровольно свой эйдос?
Разумеется, вторая половина фразы вновь была произнесена невнятно и в нос. У Зозо томительно защемило в груди. Крошечная живая искра тревожно обожгла ей сердце.
– А что за эйдос? – спросила она недоуменно.
– Какая разница, Зоя? Просто каприз! Мы будем вместе с ним или без него! – взвыл Данила Данилович. – Ну же! Скажите «да!»
Зозо набрала в легкие воздуха, и предательское слово уже готово было вырваться, как вдруг в комнате пронесся мгновенный ураган. Бокалы в шкафу мелодично зазвенели, и прямо из воздуха соткался молодой мужчина в кожаной куртке и мотоциклетных брюках. На поясе поблескивала серебряная рука скелета. Зозо машинально подумала, что он недурен собой, и только потом уже озаботилась тем, откуда, собственно, он здесь взялся.
– Re, non verbis [6], – произнес мужчина.
Монарх без трона взвизгнул, отпрянул и попытался улетучиться. Бесполезно. Его ступни точно примерзли к полу.
– Минутку внимания! Посмотрите на него внимательно, любезная! А потом уже соглашайтесь отдать ему эйдос! – назидательно произнес незнакомец и сделал быстрое движение рукой, точно срывая паутину.
Зозо уставилась на своего жениха и задохнулась. Она увидела заштопанное существо со сшитым лицом и разномастными глазами.
Существо голосило и закрывало лицо руками, одна из которых была мужской, а другая женской. Это было так нелепо и гадко, что Зозо дико завизжала, поняв, за кого едва не выскочила замуж.
– Только не вздумайте падать в обморок. Вы поставите меня в сложное положение. Я забыл противообморочное заклинание, однако запросто могу материализовать ведро нашатыря, – с беспокойством предупредил незнакомец.
Однако обморок Зозо отложила до лучших времен. Вместо этого она метнулась к кровати, схватила подушку и принялась осыпать суккуба ударами. Хнык принимал ее удары стоически, он только втягивал голову в плечи и шипел.
– Не утруждайте себя! Лом или подушка – ему это абсолютно без разницы! – мягко сказал незнакомец, отнимая у Зозо подушку. – Использованное мною заклинание такого рода, что, прежде чем получить свободу, он обязан будет ответить на три вопроса и не сможет при этом солгать! Сразу после этого он провалится в Тартар… Вы согласны, Зозо?
– Я… я не знаю… Да… Хорошо… – сказала она, завороженно глядя на жутковатую пряжку на джинсах незнакомца.
– Отлично… Тогда я начну! Суккуб, каково твое задание?
– Уничтожить великую любовь! – корчась, сказал Хнык.
– Какую любовь?
– Любовь смертного и стража света, которая перевернет мир и покажет путь к спасению любому погибшему человеку. Уничтожение этой любви перечеркнет саму возможность такой дороги, – неохотно процедил суккуб.
Незнакомец мрачно кивнул.
– Нечто подобное я подозревал. И последнее: зачем ты подарил моей подопечной мак?
Однако прежде чем суккуб успел ответить, Зозо, которую вновь захлестнуло негодование, кинулась царапать ему физиономию.
– Так ты не хотел на мне жениться? – крикнула она.
– Нет, нюня моя! И не собирался! Нам больше семи тысяч раз жениться не полагается, а я уже исчерпал лимит! – поспешно ответил Хнык.
Стряхнув с себя руки Зозо, он показал ей язык, завертелся на месте и провалился, задиристо крикнув Эссиорху: «А главного ты так и не узнал, нюня моя!» На полу осталось лишь жирноватое несвежее пятно.
Незнакомец сердито повернулся к Зозо.
– Напрасно вы не сдержались! Он был обязан ответить только на три вопроса, и ухватился за тот, который ничего нам не объяснил! Вот лукавое создание!
– Он больше не вернется? – спросила Зозо.
– Возможно, вернется. Но не думаю, что скоро. Из Тартара путь долгий. Надеюсь, теперь вы будете умнее.
Зозо осторожно покосилась на телефон, взвешивая, не позвонить ли по 03. Хотя нет, тогда придется сдаваться и самой тоже… Уж больно много впечатлений последнего часа не вписываются в формальную логику.
– Как вы здесь очутились? В закрытой квартире? Отвечайте! – спросила она.
До сознания Зозо медленно, но упорно доходила истина. Она стучалась ей в черепную коробку, как запоздалый гость с чахлыми гвоздиками стучит в дверь. Истина состояла в том, что она столкнулась с чем-то необъяснимым, потусторонним, чем-то таким, что никак нельзя осмыслить. В глазах ее появился страх.
– Кто вы? Отвечайте же! Не молчите! – повторила Зозо.
Незнакомец, внимательно наблюдавший за Зозо, заметил перемену в ее настроении и поморщился.
– Ну скажу я, и что это поменяет? Это для вас так важно?
– Представьте себе! Вы так и будете молчать?
– Ну хорошо… Я хранитель Дафны, Эссиорх.
– Хранитель? Это как телохранитель?
– Ну зачем же так опошлять, Зозо?.. Сработала интуиция: я вспомнил о Даф… в общем, долгая история. Скажите спасибо, что я оказался здесь в нужный момент. Я сожалею, Зозо, но вам лучше все забыть.
– Что забыть? Зачем вы подходите ко мне? Я закричу! – взвизгнула Зозо.
– Для вашего же блага… – строго сказал Эссиорх.
Он легко, но вместе с тем властно взял мать Мефодия за плечи, притянул к себе и подул ей на лоб. Затем мягко отпустил руки, сделал шаг назад и исчез.
Зозо пошевелилась и моргнула. Она стояла по среди комнаты и в легком недоумении пыталась вспомнить, что только что собиралась сделать. В мыслях у нее была легкая неразбериха. Все находилось как будто на месте, но чего-то важного, решающе важного не хватало. Вот только чего? Пустота свербила, тревожила. Ищущий взгляд Зозо упал на цветастые корешки фотоальбомов.
– Ага! Фотографии! Обожаю смотреть, какая у Мефочки была челочка! – оживилась Зозо, протягивая руку к полкам.

0

10

Глава 11 Был у кикиморы сыночек…

Ночь Ирка провела на крыше 1-го гуманитарного корпуса Московского университета. Острая крыша главного здания, того, что рисуют на проспектах, подходила для ночевки несколько меньше, хотя две его угловые башни и выглядели вполне аппетитно. Выход на крышу, разумеется, был закрыт, но для валькирии, со второй сущностью лебедя, нет мелких преград. За день крыша нагрелась, и всю ночь отдавала тепло.
Возвращаться домой Ирке не хотелось. Смотреть, как Бабаня разговаривает с пустым креслом, зрелище тяжелое. Самой же садиться в кресло – бррр… Ирку начинало передергивать при одной мысли об этом.
Ирка так долго смотрела на звезды, что ей стало казаться, что она сама на звездах и оттуда смотрит на землю. Мысли куда-то уплывали, дробились, и, сама того не заметив, она ввинтилась в сон, как штопор в тугое яблоко.
Ночью, кажется, шел дождь, но капли его услужливо испарялись в воздухе, не касаясь юной валькирии. Ирке же снился Мефодий. Почему-то он нехорошо усмехался, и с ним рядом вертелись две девицы, которые очень, ну просто чудовищно не нравились Ирке. Одну – с длинными пушистыми хвостами, она видела вместе с Мефодием у дома Мошкина. Другую же – темноволосую, решительную – Ирка пока не знала и не представляла, существовала ли девица на самом деле или пришла из сна.
«Так нельзя! – сказал ей укоризненный голос. – Ты светлая. Ты должна любить всех.»
«Я и буду любить всех. Но только не этих двух», – отвечала Ирка.
«Это нехорошо!» – осудил голос.
«Ну уж извините! Ничем не могу помочь!» – сказала Ирка.
Утром она впервые научилась материализовать доспехи. Произошло все случайно – ей померещился шум, и она рывком села на крыше. Было уже светло. Солнце стояло не то, чтобы слишком высоко, но уже и не низко.
На крышу поднялся немолодой рабочий в синем халате. Он имел вид человека, батарейки радости которого безнадежно сели. В результате он жил, двигался и работал на одной лишь многолетней привычке и чувстве закаленного пофигизма. Рабочий потрогал антенну, грустно перекурил и, наконец, удалился, захватив с собой моток кабеля. Ирка наблюдала за ним, прячась за вентиляционным выступом. Когда ремонтник ушел, Ирка встала и внезапно была ослеплена блеском нагрудника. Она так и не поняла, когда он возник. Должно быть, в момент, когда ей померещилась угроза. В руке же Ирка обнаружила метательное копье.
Подчиняясь неведомому зову, она подошла к краю крыши. Новым, прежде неведомым, но отчего-то известным ей движением, занесла назад почти прямую руку и метнула дротик, целя в далекий, едва видный с крыши дорожный знак. Копье золотой молнией ушло в небо, пронеслось над оградой, описало дугу и… Ирка готова была поклясться, что увидела, как знак качнулся, став жертвенной мишенью. А потом безо всякого перехода копье вновь оказалось у Ирки в руке. Ей не пришлось даже задумываться, как вернуть его. Она ощутила лишь, как пальцы сжали отполированное древко. Копье нетерпеливо подрагивало. Как пес, только что прибежавший с палкой и теперь вновь распираемый желанием мчаться.
«Хочешь, чтобы я тебя еще раз бросила? Успеем еще… Потерпи!» – сказала ему Ирка.
Она расслабила пальцы, и копье послушно исчезло, чтобы появиться в любой миг, по первому зову. Ирка же стала разглядывать нагрудник. В центре, у сердца, она увидела странное украшение. Состояло оно из двух колец, одно из которых входило в другое, и восьми острых, похожих на наконечники дротиков, драгоценных камней. Камни были парными – два красных, два желтых, два зеленых и два черных. Осторожно коснувшись внутреннего кольца, Ирка поняла, что оно вращается внутри большого, и с ним вместе вращаются, меняя положение, четыре камня.
Решив выяснить, что получится, если повернуть кольцо, Ирка двумя пальцами осторожно взялась за его центр. Кольцо двигалось медленно, с усилием. Камни задевали друг друга, высекая холодные искры. Когда красный камень соприкоснулся с черным, в московском небе прогремел гром, и молния острым зигзагом прочертила небо где-то неподалеку. От грома зазвенели стекла. Панически завыли сигнализации.
Поняв, что вызвала молнию, Ирка торопливо повернула камень еще раз. Теперь красный соприкоснулся с зеленым, а желтый – с черным. По кольцу пробежала нежная голубоватая искра, а в следующий миг Ирке почудилось, что ее лицо и тело оказались в центре золотистого сияния, облегавшего ее плотно, как перчатка.
Ирка вздохнула. Происходили странные вещи, которым она не могла найти объяснения. Логика завязывалась морским узлом и отправлялась сушить сухари.
– Может, этот психанутый Антигониус мне бы разъяснил? – сказала она с легкой досадой, не ожидая результата.
Слово «психанутый» выскочило как-то само, контрабандно. Должно быть потому, что предыдущие попытки вызвать Антигониуса ровным счетом ни к чему не приводили.
Но сейчас было иначе.
«Дыр-дыр-дыр!» – услышала Ирка. Покрытие крыши треснуло. Сквозь бетон и черную смолу на крышу выбралось странное существо.
Ростом оно было чуть выше Иркиного колена. Весьма упитанное, если не сказать толстое. С бугристым носом желтоватого оттенка, вид которого вызывал смутное ностальгическое воспоминание о чае с лимоном. С короткими кривыми ногами и длинными цепкими руками. С шевелюрой поэта, не стригшегося с момента предыдущей реинкарнации, совпавшей с выходом первого авторского сборника. С лицом капризного младенца, украшенным рыжими бакенбардами. С верхними клыками, острыми, как у вампира. С меланхоличной и томной русалочьей грустью в больших выпуклых глазах. С ушами, склонными к чешуйчатости. И, наконец, с плавательными перепонками между пальцев, которые, правда, завершались в районе первого сустава.
Одето странное создание было в длинную холщовую рубаху с поясом. Ирка впала в ступор, размышляя, кто это. Пока она колебалась, существо приблизилось к ней, при ходьбе беззастенчиво опираясь на пальцы рук.
– Ты Антигониус? – спросила Ирка, по ряду признаков принимая единственно верное решение.
Существо закивало. Попутно оно подняло с крыши кусок темной смолы, сунуло его в рот, пожевало некоторое время и разочарованно выплюнуло. Потом с интересом уставилось на ноги Ирки. В душе у той плеснула старая тревога, уж не видит ли Антигониус, чем эти ноги были, но внезапно поняла, что смотрит он на кроссовки. Причем губы его шевелятся, точно он пробует шнурки на вкус.
– Доброе утро! – продолжала Ирка.
Антигониус уселся на крышу и принялся обкусывать ноготь на большом пальце ноги. Ирка осторожно посмотрела на небо. Небо было ясное. Утреннее солнце плескалось в стеклах универа. Молчание становилось тягостным, как затяжной прыжок с неисправным парашютом.
– Утро доброе! – повторила Ирка. Антигониус поднял голову.
– Дерзкий вечер! – произнес он сипло, но довольно доброжелательно.
Закончив с ногтем на правой ноге, Антигониус принялся за ноготь на левой, то и дело сравнивая их, чтобы добиться симметрии. Выпуклое чело мыслителя морщилось от титанической работы.
– Ты очень забавный! – сказала Ирка. Антигониус поднял на ее обиженные глаза.
– Сама такая! Я зануда и отвратительный урод! – сказал он, в явном самолюбовании гладя себя по рыжей шерсти на животе.
Ирка удивленно замолчала. Антигониус без особого интереса оглядел ее доспехи, явно знакомые ему, и внезапно его привлек блеск Иркиного браслета. Это был браслет небольших электронных часов – подарок Бабани на Новый год. В сущности, единственная вещь, имеющая отношение к человеческому миру. Подчиняясь взгляду Антигониуса, браслет внезапно отстегнулся. Часы упали на крышу и унылой змейкой поползли в руку существу, точно их притягивал магнит.
– Тебе нравится? – вежливо спросила Ирка.
– Еще бы! Редкостная дрянь! – согласился Антигониус, покачивая часы на пальце.
Прежде чем Ирка успела что-то предпринять, он внимательно оглядел часы, понюхал браслет и… вдруг сунул его в рот. Тщательно прожевал и проглотил, выплюнув какой-то не понравившийся ему штырек.
– Невкусно, но много! – сказал Антигониус, мечтательно ковыряя в зубах.
– Слушай! Вообще-то ты себе много позволяешь! Я надеялась, что мы станем друзьями! – сказала Ирка с досадой.
Антигониус вознегодовал. Слова произвели на него странное действие. Ирка мгновенно пожалела, что вообще открыла рот.
– Наглая правда! Антигониус не друг! Антигониус – враг! Ты не любишь Антигониуса! Ты желаешь ему добра! – закричал он, потрясая кулаками и начиная раздуваться, точно на дрожжах.
Из милого домового, или кем он там был, Антигониус превращался в громадного упыря. Он рычал, ревел и крошил кирпич. Его челюсти сводило в оперной судороге. Вскоре Ирка смогла бы достать до плеча Антигониуса, лишь прибегнув к складной лестнице. В воздухе начинали сгущаться неприятности. Взбешенный потомок домового и кикиморы теснил Ирку к краю крыши.
Поняв, что еще немного и будет поздно, Ирка принялась торопливо успокаивать ранимое существо:
– Враг! Враг! Конечно, враг!
Однако Антигониус был так оскорблен, что еще не скоро начал сдуваться. Прошло добрых десять минут, прежде чем он утихомирился и вновь стал толстеньким благодушным увальнем.
– Антигониус не друг. Он мерзкий безобразный враг. Пусть повелительница это запомнит! Он служит ей верой и правдой и не потерпит оскорблений! – буркнул он уже вполне миролюбиво.
Ирка задумалась, оглядывая крышу и быстро про считывая варианты. Только что у нее мелькнула одна мысль, которая теперь нуждалась в подтверждении.
– Это белое! – сказала Ирка, показывая на вентиляционную трубу, действительно, покрашенную белой краской.
– Это? Черное! – сказал Антигониус.
– М-м… Ну черное, так черное. А не зеленое, нет?
– В крайнем случае, красное, и то, если повелительница хочет, – уступил Антигониус, глядя на нее как на полную дурочку.
Ирка грустно почесала нос.
– Дальтоники рулят! Дистрофики торжествуют! – пробормотала она и, решившись еще на одну попытку, громко сообщила:
– Я хорошенькая!
– Ты чучело! – заявил Антигониус.
– А ты не чучело, нет?
– Антигониус не чучело! Антигониус – отвратительный монстр! – обиделся внук русалки.
«Ага! Все с тобой ясно, какой ты фрукт!» – подумала Ирка и погладила домового по голове. Антигониус довольно засопел и обнял Ирку за ногу.
– Хозяйка плохая! Хозяйка мерзкая! Она пытает его! Гладит по голове! Антигониус будет ненавидеть свою хозяйку! Он будет ей злейший враг! Будет делать все ей назло! – сказал он с явным восхищением.
– Ага… Хорошо… – согласилась Ирка.
– Обещаю, что буду тебе отвратительной хозяйкой!.. Только вот что… Ты не против, если я буду называть тебя Антигон? Так, по-моему, лучше.
– Это омерзительное имя? – деловито поинтересовался новый паж.
– Крайне! Можно даже сказать: тошнотворное, – заверила его Ирка.
– Тогда Антигониус согласен. Отныне он Антигон! Он будет беречь имя, которое дала ему его гнусная хозяйка!
– Антигон! – продолжала Ирка. – Это ты писал буквы на зеркале?..
Внук русалки замотал головой.
– А ты знаешь, кто это писал? Если знаешь, то скажи. Разумеется, назло мне! – поправилась Ирка.
Антигониус заулыбался. Ирка впервые заметила, что между двумя длинными вампирьими клыками идет россыпь мелких, чрезвычайно острых зубов.
– Антигон не знает. Но Антигон может принести злой хозяйке указальник. Гадкая повелительница сможет узнать, что ей делать дальше! – заявил он и внезапно исчез.
Исчезновение его не сопровождалось никакими потусторонними явлениями. Был, а потом – пуф! – исчез.
Ирка терпеливо ждала, размышляя, каким образом такое, мягко сказать, необычное существо могло оказаться на службе у света. Но вопросов тут было явно больше, чем ответов.
Потомок домового и кикиморы вернулся спустя пару минут и сунул Ирке скомканный лист. Она развернула его. Это был невесть откуда взявшийся номер загадочной газеты «Лысегорская кривда». Иркин взгляд мгновенно заблудился в пестром мельтешений пустых газетных слов.
«АБСОЛЮТНАЯ: Гробыня Склепова, новая ведущая программы на НЕВИДИМОСТЬ. Ум хорошо, а дубина лучше ТЕПЕРЬ звезды рекомендуют не доверять авантюристам ДЛЯ СТРАЖЕЙ детей много, а кетчупа мало ТЕБЯ Бейбарсов объявляет о своей помолвке с…
НЕ укусы хамов заразительны при отсутствии вакцинации СУЩЕСТВУЕТ емкость из нержавеющей стали 70 л круглую. НО БЕРЕГИСЬ Баб-Ягун рекомендует новую присадку для… ЖИВОТНЫХ вниманию вампиров! укус серебряным зубом к выстрелу серебряной пулей не приравнивается!» – прочитала она.
– Значит, когда камни соприкасаются, меня не увидит ни один страж? – спросила Ирка, когда все крупные слова наконец соединились у нее в создании. – И что мне теперь делать?
«НАЙДИ не спеши, а то успеешь ГОРБУНА склепы под персики и яблоки новые продаю ЛИГУЛА!»
– Зачем? Кто этот Лигул? – не поняла Ирка.
Текст зарябил.
«СЛОН играть на барабане волшебными палочками строго воспрещается НЕ БОИТСЯ девушка, тут вам не забегаловка какая-нибудь! Руками есть нельзя! Трезубец и ятаган что, просто так положили? ТИГРА, НО СТРАШИТСЯ прошу считать Лысую Гору условно стриженой ЗМЕИ», – всплыли слова.
– Ну хорошо… Сама разберусь… – вздохнула Ирка. – А как я найду Лигула?
«СЛЕДУЙ совесть оптом и в розницу спросить Иудушку Головлева ЗА СОЛНЕЧНОЙ плевки ядом снайперские курсы оплата по результату ПТИЦЕЙ… Ишь, умные какие! Нечего мне свою голову на колени ложить! Положут, а сами уйдут! Хучь бы не кусалась! А то палец отгрызет – поди заговори!»
Едва Ирка прочитала последнее указание, как газета в ее руках вспыхнула. Она едва успела отбросить пылающий лист, упавший на крышу 1-го гума уже пеплом. Рассыпавшись, пепел на миг сложился в слово, прежде чем налетевший ветер смешал его и унес с крыши. Слово это было:
«УСПЕЙ!»
– Слушай, Антигон! Подозрительная какая-то была газетка! – сказала Ирка задумчиво.
– Антигон не ошибся! Мерзкая противная хозяйка УВИДИТ свет даже там, где другие увидят лишь тьму! – загадочно сказал потомок домового. – А теперь Антигон должен уходить!.. Кошмарная повелительница не простит его, если Антигон ушлепает?
– А почему ты уходишь? – спросила Ирка разочарованно.
Домовой взлохматил бакенбарды.
– Антигон любит солнце! Солнце доброе. Солнце выжигает ему глаза. Антигон едва дышит. Антигон ненавидит ночь. Что хорошего ночью? Ночью он отлично видит и слышит. Ночью его не клонит в сон… Он вернется ночью… Хозяйка не пнет его на прощание? Она так замечательно мучила его на крыше! Прежняя хозяйка так не заботилась об Антигоне!
Ирка присела, обняла домового и погладила его по голове. Сын кикиморы мгновенно оттаял. Он повернулся на пятках и исчез так же мгновенно, как и в прошлый раз.
«А я-то думаю, чего у него глаза слезятся! Он же ночной, а я его утром да еще на крышу вытащила! Чуть не убила!» – подумала Ирка со стыдом, пообещав больше не повторять своей ошибки.
Она подошла к краю. Посмотрела вниз и прикинула, что будет, если она сейчас спрыгнет с крыши. Трансформация в лебедя далеко не мгновенна. Значит, превратиться в полете она не успеет и шмякнется прямо среди абитуриентов, которые как раз надели чистые белые рубашечки, отправляясь на вступительное сочинение.
Бррр… Ну что за мысли лезут в голову? Мусор какой-то, дребедень! Разве такие мысли должны быть у настоящей валькирии? У валькирии они должны быть четкие, ясные и определенные. Каждая мысль – поэма цельности и совершенства. Эх, не стоило ей тогда вместо пустого и прекрасного бокала представлять немытый стакан из-под томатного сока. Вот и стала неправильной валькирией.
* * *
Что-то заставило Ирку поднять голову и посмотреть на солнце. Посмотреть не щурясь, не заслоняя глаз, не опасаясь убийственно яркого сияния – спокойно и уверенно, с сознанием своего права, как это умеют делать только создания света. Не так, как это делают создания мрака, которые, страшась солнца, смотрят на него с ненавистью и вызовом и потом долго слезятся их глаза, увидевшие то, что чужеродно им и опасно.
Долго, очень долго смотрела Ирка на солнце и ощущала, как его лучи ласкают ее нагрудник и наполняют силой ее существо. Наконец, насытившись солнцем, как насыщаются самым вкусным кушаньем, она хотела отвести глаза, но тут почудилось ей, что от солнца отделилась некая часть и сгустилась в огненную птицу.
Скользя по солнечному лучу, птица оказалась рядом и замерла в воздухе недалеко от Ирки. Она была не крупнее воробья. Растрепанная. Драчливая на вид. С перьями из языков желтоватого пламени. С крыльями, плескавшими по воздуху так часто, что вся птица сливалась в одну огненную вспышку. Птица подлетела ближе и нетерпеливо заметалась как челнок, издав при этом звук, который сошел бы за чириканье, не будь он так осязаемо горяч. Покрытие крыши начало плавиться.
Сообразив, что ее торопят, причем недвусмысленно, Ирка начала превращаться в лебедя. Вскоре большая белая птица отделилась от крыши и заспешила за пылающей и радостной горстью солнца. Огненная птица торопилась. Полет ее не был ровным и напоминал острые росчерки пера. Она то спускалась вниз, к самым домам, но вновь, как мячик на резинке, подскакивала вверх. Лебедю стоило немалых усилий не отстать. Проносились серые бока и блестящие спины домов. Реки проспектов поблескивали серебристой чешуей машин. Грустно зеленели куцые скверики, напоминавшие клочья волос в ушах у потомственного водопроводчика. Остро вспыхивало солнце в мансардах.
Будто насмехаясь, солнечная птица поднялась совсем высоко, так высоко, что у Ирки перехватило дух, а затем, сложив крылья, обрушилась вниз. Белый лебедь помчался следом. Ветер засвистел в ушах. Город завертелся, точно юла. Ирка чудом замедлила падение. Приняла ободряющий удар ветра в тугое крыло и вслед за тем увидела, как солнечная птица скользнула к подвальному окну невзрачного строения на окраине и внезапно рассыпалась красными угольками.
Ирка разрешила лебедю, отдыхая, облететь вокруг дома, а затем медленно опустилась на газон перед подвалом и приняла прежнюю форму. Первым делом она убедилась, что камни амулета находятся в верном положении.
«Выходит, теперь я невидима для стражей и людей?» – подумала Ирка. Сама себя она видела прекрасно, и эта подробность вселяла в нее стойкое недоверие к возможностям амулета.
«До чего же странное существо человек. Вся его жизнь – сплошное чудо, но как раз в чудеса-то он и не верит», – подумала Ирка, негодуя на себя.
Проверяя свою невидимость, Ирка несколько раз прошла перед носом у бабульки, кормившей неподалеку бездомных собак. Бабулька совершенно определенно не замечала Ирку и смотрела сквозь нее, зато собаки беспокойно переминались с лапы на лапу и подвывали.
«Надеюсь, у горбуна Лигула нет собаки… А люди меня не видят, это точно!» – подумала Ирка, отступая к подвалу. Слово «лопухоид» она пока не ввела в свой активный словарь. В любом случае, слово бы ей не понравилось, ибо в нем сквозило нескрываемое презрение к роду человеческому.
Низкая сварная дверь в подвал была закрыта. На двери обретался внушительного вида замок, зачем-то выкрашенный белой краской. Курносая скважина замка имела такой суровый вид, словно ее призванием было никого никуда не пущать. Но тотчас, словно в насмешку над неприступной дверью, в нескольких метрах нашлось окно, забитое вместо стекол оргалитом. Причем оргалит был услужливо выбит чьим-то дружественным ботинком. Присев на корточки, Ирка заглянула внутрь, но не увидела ничего, кроме водопроводных труб. Осторожно, стараясь не шуметь, она протиснулась и повисла на руках, цепляясь пальцами за раму. Провисев так некоторое время, она неловко, но беззвучно спрыгнула на сырой размякший картон.
Воняло прокисшими тряпками. Воздух был влажный и горячий. Трубы, загибаясь, уходили в недра подвала. Ирка осторожно стала пробираться вдоль труб. Глаза постепенно привыкали к темноте. Шагов через двадцать трубы окончательно ушли в стену, Ирка же оказалась на маленьком, неопределенно-обглоданной формы пятачке.
Посреди площадки она увидела желтый собачий череп, рядом с которым на пыльной стене были начертаны странные знаки, похожие на разводы плесе ни на штукатурке. Однако Ирка, вместе с дыханием валькирии принявшая и ее знания, поняла, что знаки говорят ей:
«Смотри через мои глазницы!»
Ирка брезгливо взяла собачий череп и, держа его на вытянутой руке, через глазницы оглядела стены подвала. Первая стена, которую она обревизовала, так и осталась стеной, не претерпев существенных изменений. Зато в примыкавшей к ней стене-соседке Ирка увидела темную низкую дверь. Она опустила руку. Дверь исчезла. Снова подняла череп и совместила глазницы – дверь появилась. Ручка у двери отсутствовала. На ее месте помещался темный силуэт, похожий на маску из греческих трагедий. Разинутый рот, выпученные глаза. Не боль, не гнев, не страх – всеведающая жуть Тартара была в этом лице. Ирка внезапно поняла, чтобы дверь открылась, ей придется сунуть ладонь в открытый рот маски. Однако пустые глазницы ей совсем не нравились.
Материализовав копье валькирии, Ирка заменила ладонь его наконечником. Не успел наконечник на треть исчезнуть в отверстии, как полыхнуло пламя. Черное обжигающее пламя Тартара.
Дверь беззвучно открылась. Ирка увидела начало винтовой лестницы. Коснувшись ступеней наконечником копья, Ирка проверила лестницу на присутствие опасной магии. Таковой не оказалось, и она стала осторожно спускаться, на всякий случай считая ступени. После сто двадцать второй ступени лестница внезапно оборвалась. Ирка поняла, что стоит в огромном зале с гулкими стенами. В дальнем углу горела одинокая свеча. Ирка крадучись пошла на свет. Вскоре она поняла, что свеча стоит на небольшом возвышении. Не доходя до него, Ирка остановилась, не рискуя подходить ближе. Невидимость невидимостью, но нарываться не стоит. Огонь свечи был неподвижен – ни копоти, ни всплесков. Рядом со свечой обреталось нечто, что Ирка приняла за кучу тряпья. Неожиданно тряпье шевельнулось. Ирка увидела, как блеснул внимательный глаз, и поняла, что странное существо и есть зловещий горбун, которого ей велели найти.
– А, вот ты где! Долго заставляешь себя ждать! – хрипло сказал Лигул.
Ирка испугалась. Она решила, что горбун ее заметил. Однако прежде, чем Ирка успела метнуться назад, ябедливый голос у нее за спиной произнес:
– Не мог раныне-с. Следил-с. Хныка изгнали, изволите видеть-с!
По мраморным плитам прошлепали чьи-то мягкие лапки, и к свече шагнул пластилиновый человек. Лицо у него было подвижным и противным. Таким противным, что хотелось дать ему копеечку и отнять назад. Снова дать и снова отнять. И так до бесконечности.
– Засыпался, значит, Визглярий Истерикус Третий? – фыркнул Лигул.
– Ничего… Пусть посидит покуда в Тартаре. Позднее, возможно, я вытащу его, когда у меня будет особая нужда в неудачниках…
Пластилиновый человечек стал корчиться и гнуться в агонии восторга.
– Хи-хи! Как мудро сказано! Как тонко подмечено! Позвольте добавить в личный цитатник! – залебезил он.
Лигул поморщился.
– Не слишком-то ты любишь конкурентов, Тухломон, – сказал он.
– А кто их любит? Земля маленькая, а нас, гадиков, много. Зазеваешься, и фьють – все уперли из-под носа. Ежели б не конкуренты проклятые – я, может, исправился бы. Стражем света бы стал. В душе-то я мягкий и пушистый, как дохлый белый кролик, – мечтательно сказал комиссионер.
Лигул качнул на цепочке тяжелый дарх.
– До чего же жадны эти суккубы до эйдосов! Каждая мелкая честолюбивая дрянь мечтает получить силу стражей! – сказал он, усмехаясь.
Тухломон тоже на всякий случай захихикал, однако, даже несмотря на услужливую гибкость его лица, было заметно, что ему совсем не смешно.
Всякое существо, сколь бы жалким оно ни казалось, должно иметь в жизни если не идею, то хотя бы мысль опору, иначе весь карточный домик его бытия рухнет в одночасье.
– Как засыпался Хнык? Раньше он нечасто давал осечки! – вдруг спросил Лигул.
– Сунулся к матери Буслаева и напоролся на светлого стража, – высовывая язык, как перегревшаяся собака, сказал Тухломон.
Ирке почудилось, что она ослышалась. «Буслаев? Неужели снова Мефодий? При чем тут он?» Но не только ее, как оказалось, поразило это известие. Горбун уставился на комиссионера с тревогой.
– На светлого стража? В доме матери будущего повелителя мрака? Ты ничего не путаешь?
– Нет-с. Видел своими глазами. Глаза, если угодно, можно выковырять-с для досконального осмотра. На тарелочке с голубой каемочкой не желаете? – доложил Тухломон, услужливо придвигая к горбуну свою пластилиновую мордочку.
Однако Лигул от выковыривания глаз великодушно отказался.
– Кто этот страж? Ты узнал его?
– Нет-с. Высокий мужчина с энергичным лицом. Очень красивый-с. Появился в квартире Зозо сразу после Хныка-с, после чего от Хныка не было никаких вестей. Сгинул – хи-хи!
– Он точно страж, ты уверен?
– Клянусь мамой и черной луной! Я было полюбопытствовал насчет эйдоса, но тотчас понял, кто передо мной, и едва не умер от ужаса. Не успей я скрыться, я сгинул бы вслед за Хныком.
– Златокрылый?
– Нет-с. Это был страж в лопухоидном теле! – сказал комиссионер.
Лигул, как огромная улитка, переполз к свече. Его горб загородил огонь.
– М-м-м… Светлый страж в чужом теле? Это вдвойне интересно… На обычного стража не похоже: они предпочитают собственные тела. Здесь скорее замешаны Прозрачные Сферы и их хранители. Если ты, конечно, не врешь… Ты не врешь, дружок? – Голос Лигула стал вкрадчивым.
Комиссионер испугался. В доказательство своей честности он так энергично замотал головой, что едва не потерял уши. Одновременно он клялся чем попало и пытался поймать Лигула за руку, чтобы облобызать ее.
– Арей знает? – продолжал горбун.
– Нет-с. Я ему не докладывал. Горбун кивнул.
– Вот и чудно. Не сообщай ему пока ничего. С Буслаевых – с обоих, с матери и сына, не спускать глаз! Если вновь замаячит хранитель в человеческом обличье – немедленно известить меня… Кстати, светлая девчонка тоже живет у Зозо?
Тухломон с готовностью подтвердил.
– Тогда не исключено, что хранитель мог явиться к ней, не так ли? Ведь ее эйдос пока цел. Хм… Если бы не те два златокрылых, которых Дафна оставила без крыльев, я бы мог усомниться… – Лигул нахмурился, но тотчас морщины его разгладились. – Не исключаю, что в глубине души девчонка все еще считает себя светлой. Но это самообман. Ее перья постепенно темнеют. Да и мир лопухоидов мало на кого действует положительно. Какой бы светлой она ни была, скоро ее перья потемнеют… Благими намерениями, как известно, выложена дорога в Тартар.
Тухломон, довольный тем, что повелитель разговаривает с ним почти как с равным, извивался как червяк Лигул же, кажется, едва замечал его.
– А мак? Вы довольны им, повелитель? – пискнул комиссионер.
Горбун хмыкнул.
– Еще бы. Хнык неплохо справился со своей ролью… Я доволен. Мак изматывает ее, вытягивает силы, делает девчонку мнительной…
Тухломон, не зная, как ему уже и выразить восторг, упал и забился в счастливых конвульсиях. Казалось, он скончается от восторга.
– Но это же не главное, нет? Я слышал про мак и другое… – млея, произнес он. Лигул нахмурился.
– Кто тебе сказал?
– Один мой старый знакомый. Он служит в Тартаре, в хранилище артефактов. В верхний мир его больше не выпускают. Он – полная развалина, к тому же склонен к внезапному буйству. Это он, говорят, вселился в императора Тиберия, когда тот стал крошить всех подряд.
– Хм… Я, кажется, помню этого парня из хранилища… – протянул Лигул. – Этот болван всегда много болтал. Разве я не приказал вырвать ему язык?
–Уже, мой повелитель. Но теперь он сплетничает при помощи азбуки Морзе, – хихикнул Тухломон.
– Придется, видимо, предусмотреть и это… Так что же болван говорил тебе про мак? – поинтересовался глава Канцелярии.
– Приятный маленький артефактик, который ни у кого не вызывает опасений. Цветочек. Милый пустячок. Его очень любил владыка Кводнон. Кроме того… – тут Тухломон перешел на шепот, – над этим артефактом у Кводнона и теперь сохранился особый контроль.
– Точно, – кивнул Лигул. – Именно потому я и приказал Хныку отдать его Даф. Надо дать владыке шанс. Пусть говорят, что я подыгрывал Кводнону и это неспортивно, но, если он придет к власти, я хотел бы, чтобы он был мне обязан. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы чем-то. Секрет выигрыша в том, чтобы ставить одновременно на всех фаворитов.
Говоря так, Лигул смотрел на Тухломона с таким пристальным и вежливым вниманием, что тот понял: горбун прикидывает, сохранить ему жизнь или нет. Хихикнуть комиссионер уже не отважился. Только дрыгнул ножкой.
– Кроме того, – продолжал Лигул все так же тягуче. – Мак заставляет ее сомневаться в Буслаеве… Если бы она полюбила Мефодия, а он – ее, их любовь была бы крайне опасна для мрака. Страсть еще туда-сюда, нежность – шут с ней, перетерпим, но не истинная любовь! Нет, не доверяю я Буслаеву. Не успокоюсь, пока его эйдос не окажется у меня…
Ирка покачнулась, точно от толчка в грудь. Если прежде она еще могла обманываться, утешая себя тем, что Буслаевых в таком городе, как Москва, куры не клюют, то теперь сомнений не оставалось.
Мефодий, ее Мефодий, встречался с девчонкой, с которой она видела его у дома Мошкина! Негодование, обида захлестнули Ирку. Пальцы сами собой сжались, и в них материализовалось верное копье валькирий. Пламя черной свечи дрогнуло. Спохватившись, Ирка расслабила руку, заставив копье исчезнуть. Затем с тревогой уставилась на Лигула и Тухломона, проверяя, не заметили ли они чего подозрительного.
Но нет. Горбун как ни в чем не бывало продолжал разговаривать с Тухломоном. Он похлопывал его по плечу и говорил что-то приятное и одобрительное. Лицо комиссионера сминалось от счастья.
– Служу мраку-с! – докладывал он.
Ирка смутно заподозрила подвох. Уж больно сахарно вел себя Лигул. Все же она расслабилась, решив, что пронесло, не заметили. Но тут она случайно увидела, как рука горбуна скользнула к карману и достала нечто, похожее на маленький кусок красного льда. Поигрывая им, горбун уронил его на пол и сделал вид, будто не заметил. Между тем красный лед подкатился к свече, а еще мгновение спустя Тухломон и Лигул исчезли, прервав разговор на середине фразы. Подвал опустел. Изумленная Ирка не сразу поняла, что осталась одна.
Неожиданно пламя черной свечи отклонилось, вытянулось и огненным пальцем коснулось льда. Лед треснул. Перед Иркой вырос витязь – сотканный из огня, но с ледяной головой и ледяным топором в руке. Удар последовал мгновенно, без подготовки. Ирку спасло то, что за миг до удара она увидела, как отразился ее силуэт в пустых ледяных глазницах витязя. Огненный витязь с ледяной головой видел ее! Ирка присела, и топор пронесся над ее головой. Не дожидаясь повторного удара, Ирка метнула копье, послушно возникшее в ее руке уже во время замаха.
Копье пронзило огненную грудь, но свежее пламя тотчас затянуло рану. Там, где стоял один витязь из льда и огня, теперь были двое. Никакое везение не бывает бесконечным. Ледяной топор зацепил Иркин нагрудник, сбив ее с ног. Лежа на полу, Ирка видела, как поднимается ледяное лезвие. Опустившись, оно поставит точку на ее сегодняшних неудачах. Закричав, Ирка перекатилась на бок и метнула копье в черную свечу. Копье валькирии мелькнуло полосой пламени. Действовала она по наитию. Черная свеча погасла. Подвал погрузился во тьму.
Ирка в тоске ожидала удара, но удара так и не последовало. Слышно было, как трескаются и рассыпаются ледяные головы. На Ирку брызнуло ледяной крошкой.
– Привет горбуну Лигулу! – сказала Ирка, поняв, что победила.
Ощущения полной победы, однако, не было. Призрак, наспех сотворенный из пламени и огня, наверняка не главное оружие мрака.
Не желая больше оставаться здесь, Ирка бросилась вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступеней. Лишь наверху, уже в подвале, прислонившись спиной к стене, она перевела дыхание.

0

11

Глава 12 Не пиф, не паф, не ой-ой-ой

Мефодий и Ната Вихрова сидели за столом Улиты. В стороне на раскладном стульчике, обхватив колени, застенчиво притулился Евгеша Мошкин, а Петруччо Чимоданов со свойственной ему наглой непосредственностью животом лежал на кожаном диване и болтал ногами. Перед ними важно прохаживалась Дафна и мундштуком флейты рисовала на воздухе руны.
– Руна мудрости… Применять как можно осторожнее. После кратковременной мудрости наступает
, – поясняла она.
– Какой-какой? – любознательно переспросила Ната.
Покусывая белыми зубами карандаш, она с легким вызовом смотрела на Даф.
– Интеллектуальный откат знаком студентам, которые после экзамена по философии или греческому языку, обливаются в коридоре водой из грязных банок или засовывают девушке за шиворот упаковку из-под чипсов… – озвучила Дафна. – Далее… Руна столетнего сна… Помните Спящую Красавицу? Именно эта руна была на конце веретена. Руна мертвенного сияния… Ну эта в основном используется для охраны проклятых артефактов. Ее можно особенно не запоминать…
Дафна нашарила глазами кота.
В противоположном конце приемной Депресняк глазами провинциального трагика смотрел на коробку с кошачьим кормом, сравнивая его вкус со вкусом свежепойманных ворон. И, судя по выражению кошачьей морды, сравнение было не в пользу консервов.
Чимоданов неудачно махнул ногой и ударился о спинку дивана.
– Ха! – сказал он, морщась.
– Что «ха»?
– НО! Цирк! Дурдом! Детский сад! Даже хуже! Цирковой дурдом на базе детского сада! Плевать хотел на руны!
– Бунт на корабле? – холодно поинтересовалась Даф.
– Жалуйся! Зови Арея! – зевнул Чимоданов и повернулся на другой бок, носом к спинке дивана. Он явно ставил Дафну на место. Даф поняла, что если прямо сейчас не утихомирит этого фрукта, то остальное обучение будет состоять исключительно из непрерывного вяканья Чимоданова.
Действуя по наитию, она достала флейту и поднесла было ее к губам, но, раздумав, ограничилась тем, что начертила флейтой руну на демонстративно повернутой к ней спине Петруччо.
Ощутив прикосновение флейты, Чимоданов резко повернулся и что-то попытался сказать. Однако, хотя он исправно открывал рот, ни одного звука из него так и не вырвалось.
– Прошу обратить внимание: руна молчания… В среднем ее действие продолжается семь раз по семь лет, позволяя единократно, в конце каждого семилетнего периода, изрекать по одной мудрой фразе! Нередко это свойство руны используется восточными мудрецами и авторами малых жанровых форм. Действие руны отменить невозможно! – важно продолжала Дафна.
Чимоданов посерел от страха.
– М-м-м-м-м! – замычал он в крайнем негодовании.
Даф некоторое время с удовольствием послушала звуки коровника и пресекла их легким движением ладони.
– Однако в данном случае я использовала руну в ее усеченной, так называемой получасовой, форме. Если полчаса не мычать и не говорить глупости, действие руны прекращается. Особенно плохо руна реагирует на дурные слова и мысли в адрес особ прекрасного пола! За каждое слово – час молчания!
Чимоданов прикусил язык. Дафне показалось, что он торопливо высчитывает, сколько времени ему придется воздержаться от вяканья.
– Запоминайте дальше! – продолжала Даф. – Руна серебристой чешуи, она же рыбья руна. Позволяет некоторое время обходиться под водой без дыхания. Допускается не более, чем троекратное применение. У злоупотребляющих данной руной стражей появляются жабры, от которых потом никак не избавишься. Запомнили? Теперь руна света во тьме… Ой, я забыла, что здесь, в резиденции мрака, ее чертить нельзя! – спохватилась Даф, обнаружив, что портрет Лигула начинает недобро кривиться.
Ната Вихрова бросила карандаш.
– Послушай!.. Десять рун за пять минут!.. Я не могу запоминать руны с такой скоростью! У меня голова, а не свинья-копилка! – заявила она, комкая лист бумаги.
Дафна легко подула на пальцы, и скомканный лист мгновенно разгладился.
– Тяжело в учении, легко в бою! Когда на тебя набросятся шесть темных стражей, ты скажешь мне спасибо… – назидательно произнесла она, вздымая к потолку палец.
– Светлых стражей… И спасибо говорить нельзя! – шепотом подсказал Мефодий, незаметно кивая на подслушивающие картины.
– А… ну да… В общем, читай что знаешь, понимай как хочешь! – спохватилась Даф. – Каждая руна существует в мире в единственном экземпляре! Чтобы в нужный момент вдохнуть в руну силу, нужно ощутить ее сущность!.. Поехали дальше! Руна ветра!.. – сказала Дафна.
Покосившись на свой палец, учительски вздымающийся к потолку, Дафна с удивлением обнаружила, что подражает Шмыгалке. Ну и дела! Столько раз мысленно ворчать, осуждая ее метод преподавания, а теперь, по сути, самой стать такой же Шмыгалкой. Верно говорят в Эдеме, что никто так не осуждает деспотизм, как скрытый деспот, которому не удалось реализоваться. «Скорее бы Улита сама занялась обучением», – подумала Дафна.
Неожиданно в приемной мрака хлынул проливной дождь. Его косые струи рассекали воздух. Поток мутной воды со смытыми закладными пергаментами завертелся между ножками стульев. Чимоданов от неожиданности скатился с дивана прямо в лужу. Картины горбуна Лигула в ужасе пищали: боялись, что их смоет.
Даф спокойно подошла к Мошкину и взглянула на его почти размокший лист.
– Чудно! У тебя получилось!.. Правда, это не руна ветра. Не стоило так далеко тянуть горизонтальную линию и загибать ее вниз… Вот и получилась руна дождя, – сказала она и, дунув на лист, стерла руну.
Дождь прекратился. Лужи высохли. Влажными остались только волосы и одежда Вихровой. Даф про себя решила не оказывать ей слишком много любезностей.
– Это я вызвал дождь? – спросил Мошкин с тревогой,
– Ты… Я же просила не дорисовывать руну до конца. Оставлять хотя бы маленький зазор. Впрочем, когда рисуешь наобум, пытаясь пробудить чутье, это невозможно… – великодушно сказала Даф.
Сообразив, что ее способ занятий не идеален, Даф решила изменить методу преподавания. Она материализовала посреди приемной плоскую чашу с песком и стала вычерчивать руны краем флейты, немного не дорисовывая их, чтобы они не обретали силу. Депресняк посматривал на песок с нездоровой любознательностью. Дафне то и дело приходилось грозить ему кулаком.
Внезапно из кабинета Арея послышался хлопок, звук разлетающегося стекла и негромкий хриплый вскрик. Секундой позже громко взвизгнула Улита.
* * *
Мефодий дернул ручку и ворвался в кабинет. За ним бежала Дафна. В окно пробивался свет. Большой кусок строительной сетки за окном был умело не то надрезан, не то надорван. Арей лежал, свалившись головой на стол и опрокинув грудью чернильницу с кровью. В руке у него было зажато перо, которым он только что подписывал бумаги. Над Ареем, визжа, стояла Улита.
По стеклу окна разбегались трещины, а в центре трещин было одно небольшое круглое отверстие. Стреляли, должно быть, с одной из ближних крыш. Оттащив Улиту, Мефодий на четвереньках подбежал к окну и задернул жалюзи.
Когда он вернулся, Улита уже не визжала, а Арей вставал из-за стола. Его белая манишка была залита кровью из чернильницы.
– Браво, мальчик мой! – произнес он, гулко хлопая в ладоши. – Ты вовремя догадался это сделать, а то мне, признаться, надоело уже лежать.
– Он промазал? – спросил Меф.
– Зачем промазал? – радостно удивился шеф, показывая небольшое, с горошину, красное пятнышко на виске.
– И вы уцелели? – спросила Даф, поднимая с пола расплющенную пулю.
Арей самодовольно похлопал себя по животу.
– Это тело довольно прочное, девочка моя. Оно сделано с большим простором для людской любознательности. Что с ним только не делали в разные эпохи: и булавой его по голове колотили, и саблей, и алебардой, я уж не говорю про кинжалы! – сколько их торчало у меня под лопаткой, и не сосчитать. Однажды, поверишь ли, из пушки стреляли картечью почти в упор. И как у них рука поднялась, на меня, на стража-то мрака! Вот до чего доводит человеческая самостоятельность! Раньше, чтобы подбить человека на какую-нибудь гадость, его приходилось долго уговаривать и искушать. Теперь же люди делают все сами, да еще сами на себя и доносят! Полное самообслуживание!
Арей говорил это почти с восторгом, то и дело поглядывая на Мефодия и как бы призывая восторгаться вместе с ним. Потом он подошел к окну и, отогнув жалюзи, выглянул наружу.
– Взгляни-ка, Меф! Не бойся, его там уже нет. Видишь ту трубу? Попасть в меня из-за нее, да еще когда нога скользит по крыше, это тебе не хухры-мухры. У него, кстати, еще и желудок болел. И руку он разодрал проволокой, когда сегодня ночью надрывал сетку за окном. Наверняка на Страшном суде на этот фактец будет особенно упирать защита, с целью, так сказать, смягчения приговора…
– Вы знаете, кто в вас стрелял? – удивился Мефодий.
Арей снисходительно потрепал его по щеке.
– Еще бы! Десять минут назад я самолично убрал завесу пятого измерения над вторым этажом. Как иначе этот милый человек смог бы нажать на курок? Он элементарно не увидел бы в прицел ничего интересного. Если, конечно, он не любитель пострелять по случайным прохожим.
– Вы специально сняли завесу? Зная о покушении? – не поверил Мефодий.
– О воды Леты! Что за бредовые вопросы!!! Неужели ты до сих пор считаешь Тартар дилетантской организацией, от которой можно что-то утаить? Да, у нас есть своя рутина, но Тартар существует с тех пор, как Каин убил Авеля, и уж кое-чему мы смогли за это время научиться. В Тартаре отслеживается и берется на карандаш все, что происходит на Земле – от грандиозных преступлений до мелкой зависти, которую испытывает домохозяйка, когда видит на соседке новую шубу. Разумеется, я знал, что этот человек с крыши в меня целится, равно как я знаю и многое другое: его имя, его дурные привычки и даже то, как его отец когда-то давно бил его мать, а ребенок смотрел на это и не плакал.
– Кто этот человек? – спросил Мефодий. Арей презрительно махнул рукой.
– Мелкая сошка. Исполнитель. Мне любопытнее тот, кто послал его, хотя и здесь все довольно прозрачно…
Барон мрака подошел к столу и недовольно уставился на забрызганные пергаменты.
– Улита, вытри стол и наполни чернильницу! Мне нужно работать! – недовольно крикнул он.
Стащив с себя заляпанную рубашку, Арей швырнул ее на пол, а сам, голый до пояса, с мохнатой седеющей грудью, плюхнулся в кресло. Потом помахал кому-то рукой.
Мефодий обернулся и заметил, что из приемной на них смотрят Ната, Чимоданов и Мошкин. Мошкин, разумеется, был в ужасе, Чимоданов заинтересованно шмыгал носом, Ната же сильно наклонилась вперед, почти уже просунув голову в кабинет.
– Ни фига се – сказала она. – А кого грохнули?
– Подробности почтой!.. Возвращайтесь к занятиям! – приказал Арей.
Вошла Улита с тряпкой и стала вытирать стол. Потом зачерпнула в чернильницу крови и придвинула ее Арею. Тот задумчиво кивнул и движением руки отослал ведьму из кабинета.
Дафна и Мефодий тоже хотели удалиться, но Арей задержал их. Вскоре в кабинет заглянула Улита. За ее спиной мялся вездесущий Тухломон, уже пронюхавший, что в резиденции происходит нечто интересное.
– Выяснила? – спросил у Улиты Арей.
– Еще нет. Как раз собиралась! Ведьма достала карты Таро и стала раскладывать их на столе у шефа.
– Видите? – сказала она с негодованием, выщелкивая из ряда сразу три выстроившиеся карты.
– Так я и думал!.. Сегодня вечером надо ждать незваных гостей, – заметил Арей, бросая на карты косой взгляд.
– Самцов, что ли? – спросила Улита, облизывая губы.
– Что за двусмысленность? Одни мужики на уме. Ни о ком другом думать больше не можешь, бяка упитанная? – высунув язык, пакостно поинтересовался Тухломон.
Цепкая рука ведьмы впилась ему в пластилиновый нос и притянула к себе.
– Как ты сказал? С этого места, пожалуйста, по слогам! – хмуро произнесла она.
– Не дадо дрогать мой под! Я не скадад
! Я скадад упидаддая – прогнусавил комиссионер.
– Ты не прав, Тухломон! Я уверен: Улита говорила о лопухоиде по фамилии Самцов. Сегодня ночью мы увидим именно его, – пояснил Арей.
– А зачем он придет? – спросил Мефодий.
– Ты вылитый Евгеша! Недаром вы с ним родились в один день. Задаешь вопрос, на который сам знаешь ответ! Через пару часиков они убедятся, что тело Арея из особняка не вынесли и им захочется закончить работу! – фыркнула Улита.
Она кивнула на крайнюю карту, прицелилась в Мефодия пальцем и сказала
.
– А разве пятое измерение их пропустит? – не поверил Буслаев. Он вспомнил произнесенные когда-то Ареем слова, что даже целая армия не проникнет в резиденцию, если они того не пожелают.
– Разумеется, пропустит. Мы сотрем руну. Было бы невежливо не открыть дверь тем, кто постучался в мою голову свинцовой пулей, – ухмыльнувшись, сказал Арей.
– Уу… Ночью будет весело. Так и быть, не пойду сегодня в клуб, – подытожила Улита. – А сейчас, пчелки, всем трудиться! Рабочий день никто не отменял! Дафна, продолжай! К вечеру наши маленькие друзья как минимум должны отработать способы исчезновения и маскировки. В противном случае они могут поймать пулю.
Весь день Мефодий, Мошкин, Чимоданов и Ната торопливо разучивали с Дафной руны. В конце концов, они были смертными, а неприятности уже нависли над ними Дамокловым мечом. Даф осталась довольна их успехами. Новые руны заглатывались на лету.
– Теперь я знаю секрет повышения успеваемости! Достаточно сказать, что всем, кто закончит школу без золотой медали, отрубят голову, чтобы рвение учеников возросло раз в сто! – заявила она, пугливо прикинув при этом, не потемнело ли у нее еще одно перо.
Часам к пяти все дико проголодались, и так как Улита в это время куда-то запропастилась, обедо-ужином пришлось заняться Даф. После продолжительных поисков неудачливой еды она нашла неподалеку, в столовой, большую кастрюлю овсяной каши, в которой часом спустя должен был утонуть влетевший на кухню воробей.
Мефодий, Ната, Евгеша и даже сама Даф поели без особых капризов, а вот Чимоданов заупрямился.
– Убери свою вонючую кашу! – поморщился он, отталкивая тарелку.
– Надо говорить: «спасибо, я не хочу!» – поправила его Даф.
– Спасибо, я не хочу эту кашу! От нее смердит, точно она протухла полвека назад! – сказал Чимоданов.
– Каша не тухнет! – сказал Мефодий.
– НО! Не только тухнет, но и мумифицируется… И вообще от овсяной каши меня тошнит, даже когда ее едят космонавты на орбите… – заявил Чимоданов.
Даф испытала сильное желание надеть кастрюлю ему на голову. Создатель оживающих монстров имел врожденный дар мотать людям нервы. Не меньше Чимоданова ее раздражала Ната, которая целый день кокетничала с Мефодием. Причем Даф хватало опыта, чтобы обнаружить в ее кокетстве чисто спортивный интерес.
Часов в семь все пятеро, включая Даф, собирались незаметно улизнуть из резиденции, не дожидаясь начала неприятностей, но Улита, выходившая из кабинета Арея с пачкой подписанных пергаментов, окликнула их.
– Прежде чем смываться в трубы московской канализации, выгляните осторожно за дверь! – посоветовала она.
Мефодий открыл дверь и выглянул, ощутив, как его лицо пронизало экран пятого измерения и вышло в реальный мир. Ощущение было странное. Его тело осталось где-то там, позади, в бесконечности, на расстоянии Вселенной от головы. Но голова, не ощущая подмены, жила, моргала и получала впечатления. От ужаса можно было тронуться. Именно поэтому завсегдатаи резиденции мрака предпочитали проскакивать завесу пятого измерения с разбегу.
То, что Мефодий увидел, было неутешительно. Прямо напротив входа стоял микроавтобус с затемненными стеклами. Трое мужчин, одетых в форму дорожных рабочих, топтались у открытого канализационного люка, почему-то не очень спеша спускаться вниз.
Мефодий вернулся в резиденцию и машинально провел рукой по шее, убеждаясь, что все его части тела вновь собрались воедино.
– Улита, почему ты думаешь, что с ними что-то не так? – спросил Мефодий.
– Я не знаю, сколько платят дорожным рабочим, но сомневаюсь, чтобы они могли позволить себе ковырять асфальт в кожаных ботинках стоимостью в пятьсот баксов. К тому же не совсем понятно, зачем им пистолетики итальянского производства? От крыс отбиваться? Нет, это мальчики Самцова! – заявила Улита.
– А если через черный ход?
– У черного хода еще двое. Правда, уже не такие модные, – сладко сказала всезнающая ведьма.
– И давно они там?
– Часов с трех, – произнесла ведьма, сваливая пергаменты к себе на стол.
– Меф, мальчик мой! Иди сюда! – окликнул из кабинета Арей.
Мефодий заглянул к нему. Арей, развалясь, сидел в кресле и ковырял в зубах ножичком для бумаг.
– Вы меня звали?
– Мне вот что пришло в голову. Как только мы сотрем руну, здесь будет жарко. Выстрелы, крики, суета. Дешевый, конечно, вестерн, но тебя могут убить, Ты, увы, смертен, – сказал мечник мрака.
Мефодий уставился на заляпанное соусом пятно на стене, которое своими очертаниями напомнило ему вдруг Австралию.
– Тогда не стирайте руну, – сказал он.
– Разумеется, мы могли бы позвать Мамзелькину и выкосить неприятности под корень. Но это было бы слишком неинтересно. Мрак так не действует. Мы мгновенно потеряли бы уважение всех существующих канцелярий. И потом, мне будет забавно еще раз поговорить с Самцовым…
– Понимаю. Нас могут убить, а вы, кажется, да же не собираетесь и пальцем пошевелить, – сказал Меф.
Арей укоризненно поцокал языком.
– Как раз собираюсь. Поверь, я буду шевелить всеми – на руках и ногах… Но подумать все же стоит. Ты можешь окончательно стать одним из нас, обрести бессмертие и ничего не опасаться. Решайся!? Улита, дай ему пергамент и все что нужно!
Ведьма, невесть как оказавшаяся рядом, протянула пергамент, перо и ржавую иглу.
– Ты знаешь, что нужно делать. Ткни себя в жилу и можешь писать. Ранку я задую, – сочувственно сказала она.
Но Меф не смотрел на Улиту. Он смотрел на Арея, который, задумчиво покусывая губы, постукивал пальцами по столу. Второй раз Мефа вынуждали так явно: это было давление, причем давление грубое, а давления он не переносил,
– Форма заявления не имеет решающего значения, – сказал Арей. – Мы не придираемся к условностям. Впрочем, если не хочешь думать, могу продиктовать. Пиши: «Я, Буслаев Мефодий Игоревич, передаю свой эйдос на сохранение барону мрака, мечнику Арею, обязуясь как в этой жизни, так и в следующей служить ему…»
Мефодий вспомнил нежный наклон шеи Даф. Если он подпишет, это навеки разделит их.
– Нет, – тихо сказал он.
– Заметь: на сохранение. Это не совсем одно и то же, что продажа.
Взятое на сохранение, как и сданное в ломбард, теоретически вернуть можно, а вот проданное и подаренное – нет, – пояснил Арей и как ни в чем не бывало продолжил: – «…выполняя всё, что Арею угодно будет мне поручить. При этом, отдавая на сохранение эйдос, я оговариваю себе следующее: бессмертие, здоровье, неуязвимость для всех видов оружия (отметь!), свободу от угрызений совести, в будущем неотразимость для женщин, а также…»
– Нет! Я не готов! – повторил Мефодий уже громко.
Арей усмехнулся.
– Обстоятельства порой вынуждают решать быстрее. Если ты сегодня схлопочешь пулю, то сомневаюсь, что твой эйдос попадет в Эдем. Он окажется в Тартаре уже без всяких скидок и ослаблений режима. Решай!
«Дафна! – мысленно позвал Мефодий. – Дафна!»
Он знал, что, когда зовет Дафну, даже Арей не в состоянии его подзеркалить. Но Дафна не откликнулась. Она не могла пробиться сквозь окружавшую их черноту.
Мефодий посмотрел на иглу и на пергамент, покосился на выжидавшую Улиту, мрачного Арея и, решившись, покачал головой.
– Нет! – сказал он. – Не давите на меня, или я уйду и будете давить на пустоту!
Тотчас ему стало ясно, что не нужно было этого говорить, но слова уже вылетели и более того – достигли цели.
На губах у Арея выступила зеленоватая пена, и жилы, толстые как канаты, стали набухать на лбу. Но это продолжалось лишь мгновение, потом Арей обмяк и расслабился. Он умел брать себя в руки.
– Что ж, – произнес барон мрака. – Я лишь хотел как лучше. Поверь, я бы сумел сохранить твой эйдос лучше, чем Лигул. Возможно, когда-нибудь ты бы даже получил его назад… Вскоре заварится каша, и никто не знает, как и что будет. Я могу предсказать движение одного бильярдного шара, но не могу предсказать траекторию всех, особенно задетых случайно.
– Я не боюсь, – сказал Мефодий. – Но как быть с Натой, Чимодановым, Мошкиным? Их же тоже могут убить. А Даф?
Арей пожал плечами.
– Даф не грозит абсолютно ничего. Во всяком случае, лопухоидов ей бояться нечего. А вам четверым могу только посоветовать быть осторожнее. Держитесь поближе ко мне и к Улите. И не забывайте руны, которые вы зубрили весь день… – заметил он.
Когда Арей вновь уткнулся в бумаги, Мефодий вышел в приемную и выглянул за дверь, вновь ощутив неприятное отделение головы от тела.
Он увидел, что к микроавтобусу присоединился темный внедорожник. К внедорожнику от перекрестка подбежал гаишник, но водитель, не выходя из машины, быстро показал ему корочку, и гаишника как ветром сдуло. Некоторое время спустя заднее стекло внедорожника опустилось, и Мефодий увидел в нем троих мужчин. На асфальт бросили окурок, и затемненное стекло вновь заскользило вверх.
Мефодий вернулся в приемную.
* * *
До половины первого ночи все было спокойно. Наконец на улице все стихло, и в тишине хорошо слышно было, как подъехал и остановился снаружи одинокий автомобиль. Из него никто не вышел и к нему никто не подошел, но дорожные рабочие, занимавшие наблюдательные посты вокруг здания, оживились.
Действовали они спокойно, без суеты. В их движениях чувствовались навык и опытная уверенность. Двое встали по углам особняка, еще четверо – среди них трое в спецовках дорожных рабочих, один в кожанке – направились к дверям. Руна пятого измерения исчезла. Улита успела уже отряхнуть руки от штукатурки. Приемная вновь приобрела облик среднестатистического офиса со скучными столами и шкафами с документацией.
– Бегите в кабинет к Арею! – велела Улита Нате, Петруччо и Мошкину. – А ты, Меф, останься со мной. Повеселимся!.. Да, кстати, светлая! Уйми своего котика, а то он испортит нам всю игру!
Ната и Мошкин ушли сразу. Петруччо же обернулся и, как показалось Мефодию, странно и двусмысленно ухмыльнулся. «Не слишком-то он боится!» – подумал Меф.
Улита щелкнула пальцами. Свет погас. Приемная погрузилась во тьму. Улита потянула Мефодия и Дафну в угол, к большому шкафу и начертила на воздухе руну скрытности.
– Стойте здесь! – приказала она. Дверь задрожала. Ее подергали, не грубо, а словно примеряясь. В замке звякнула отмычка.
– Принесите фонари! – деловито приказал один из визитеров.
Лучи зашарили по стенам. Шаги звучали уверенно – гости уже не таились.
– Наверх послали людей? – спросил голос, тот же, что послал за фонарями.
– Да.
Мефодий разглядел четверых мужчин. Фонари в их руках шарили по столам и стеклянным шкафам, изредка цепляя самих вошедших. Кто-то выругался, ударившись голенью о стул.
– Куда они подевались? – спросил кто-то нервно.
– Должны быть здесь. Наружка доложила, что из особняка никто не выходил. Включите свет!
Один из вошедших, цепляя мебель, стал шарить по стене, но в этот миг скрипучий голос посреди комнаты произнес:
– Мокроту чую! Сейчас прольется чья-то кровь! Шарящий по стене обернулся и два раза выстрелил на голос. Пистолет был с глушителем, и выстрелы прозвучали как негромкие хлопки. Вслед за выстрелами что-то упало на пол.
– Я в кого-то попал! Думаю, готов! Пол осветили фонарями. Их скрещенные лучи выхватили разбитую фотографию со следами от пуль.
– Будь я проклят! Это же моя свадебная фотография! – нервно выругался стрелявший.
За его спиной кто-то удовлетворенно хихикнул. Лучи фонаря скользнули туда и остановились на большом кожаном кресле. В кресле сидел человек, одетый в полосатую пижаму, и деловито записывал что-то в тетрадку. Лицо его в лучах фонарей было белым, точно пластилиновым. И чуть примятым в центре, как если бы его чем-то припечатали по физиономии.
– Уф, первый есть! Огромное вам «мерси»! – сказал человек в пижаме, заканчивая делать пометки.
– Ни с места, гад! – крикнул один из псевдодорожников, вскидывая короткое дуло.
Тухломон укоризненно всплеснул длинными бледными руками.
– Фи! Зачем так грубо, Шмяков? А еще культурный человек!.. Дочка в музыкальную школу ходит! Кстати, сделать заявление о самопроклятии никто больше не желает? Нет? Тогда я, пожалуй, пойду.
На лице псевдодорожника мелькнула тревога. Он быстро оглянулся на старшего.
– Кончай его! – мрачнея, велел старший. Всеведение человека в пижаме ему явно не понравилось.
Пистолет, дернувшись в руках стрелявшего, выплюнул три или четыре пули, но все они вонзились в кожу опустевшего кресла.
«Ай-ай-ай! Убить, гады, хотели! Так и запишем!» – укоризненно сказали в воздухе, и послышался звук, с которым перо быстро царапает по бумаге.
«Дорожный рабочий» выстрелил еще несколько раз, целясь на голос.
– Где он? Я должен был его зацепить, – растерянно сказал он.
– Может, уполз? Добить бы надо, – сказал третий и стал светить в углы приемной.
Другие последовали его примеру. Лучи фонарей бестолково заметались по полу и стенам. Попутно обнаружилось, что разбитая фотография куда-то исчезла, а на том месте, где она лежала, жирным маркером, с имитацией детского почерка, было написано: «тут ка буто кроф.»
Мужчины озадаченно переглянулись. Потом один подошел к окну и раздвинул жалюзи. Свет фонарей, пробившийся с улицы, позволил разглядеть в глубине комнаты темную двустворчатую дверь. Старший развернул план особняка и мельком взглянул вначале на дверь, а затем на план.
– Там! – шепотом сказал он и, отстегнув от пояса рацию, что-то коротко доложил.
Вскоре в приемной появился Самцов. В нескольких шагах от кабинета Арея он остановился и нетерпеливо оглянулся на человека с рацией. Тот махнул рукой, и в следующую секунду два мощных плеча врезались в дверь.
– Зачем же ломать? Она на себя открывается! Да и не заперто совсем! – раздался с той стороны укоризненный голос.
Старший удивленно потянул дверь, и она действительно свободно открылась. Пригнувшись, туда вбежали вначале четверо, а спустя несколько секунд вошел и Самцов. Мефодий, Дафна и Улита прокрались за ними. Дафна потянулась было к флейте, но Улита, коснувшись ее плеча, заставила ее повременить.
В глубоком кресле сидел Арей. Всплески свечи выхватывали из мрака его смуглое лицо.
– Я вас слушаю, господа! Вообще-то приемные часы у меня с пятнадцати до шестнадцати каждый второй вторник каждого первого года нового столетия, но для вас я могу сделать исключение.
– Паяц! Я тебя предупреждал, не стой у меня на пути, не то… словом, ты понимаешь, – с омерзением сказал Самцов. – Прикончить его! – неожиданно гонко крикнул он.
Стоявший рядом с Самцовым человек вскинул пистолет и выстрелил.
Арей с интересом посмотрел на стрелявшего.
– Недолет! – сказал он грустно.
Дорожник, нахмурив брови, выстрелил еще два раза. С такого небольшого расстояния промахнуться было невозможно, но…
– Перелет! – сказал Арей. Дорожник придвинулся еще на полшага и выстрелил, на этот раз почти в упор.
– Так близко не считается! – сказал Арей, погрозив ему пальцем.
– Огонь! – закричал Самцов почти в ужасе. – Убейте его!
Теперь мужчины открыли огонь все разом. Глушители чавкали, и словно мелким сухим горохом загремело в жестяной банке.
Арей, ухмыляясь, уворачивался от пуль.
– Тра-та-та! Здесь пролетела! Мимо!.. Пуф! Миллиметраж! Вот такусенькая! А я уж было испугался!
Обоймы закончились у всех почти разом. Стена за спиной Арея была вся в пробоинах. Осыпались стекла из шкафов, глухо взрывались мониторы.
Какой кавардак!.. Вжик, вжик! Мимо! – сказал Арей, показывая пальцем, куда пролетели пули. Мужчины лихорадочно меняли магазины, Даф хихикнула и разжала ладонь. Из нее выпало десятка полтора свинцовых пуль.
– Он в бронежилете! – пробормотал Самцов, хотя это был полный бред. Никакой бронежилет не выдержал бы такого количества попаданий.
Не сводя с Арея внимательных глаз, он достал из кармана маленький пистолет и, придерживая своей левой рукой кисть правой, прицелился барону мрака точно в лоб. Арей облокотился на стол и спокойно смотрел на Самцова. К тому моменту пальба уже прекратилась, и все взгляды были обращены к ним.
Арей изменился. Он уже не кривлялся и не мельтешил. Все это сдуло с него холодным сквозняком, пробившимся из разбитого окна.
– Тебе страшно, – спокойно проговорил Арей, обращаясь к Самцовому. – Не правда ли?
Бах! Бах! Маленький пистолет в руке у Самцова дважды дернулся. Он был без глушителя, и выстрелы прозвучали неожиданно гулко. Арей остался сидеть в кресле, зато стоявший рядом с Самцовым мужчина гулко рухнул на пол. В голове у него появились две небольшие дырочки – как от пуль малого калибра. Тиберий Цезаревич тупо уставился на лежащее подле него.
– Но почему? – удивленно спросил Мефодий.
– Это только кажется, что проклясть себя пустяк.
Посмотри туда, и ты увидишь то, что вижу я, – сказала Даф и, подойдя сзади, ладонями быстро коснулась глаз Буслаева.
Мефодий увидел, как над лежавшим неподвижно телом, подобно дымку, поднималась белая трепещущая тень – зыбкая и неплотная, повторявшая очертание тела мертвеца. Один человек мертво и неподвижно, в невозможной для живого позе лежал на полу, а другой такой же – только нагой и сотканный из белесого тумана высился над ним.
Внезапно тень заметила свое тело и вздрогнула. Оцепенев, она вскинула прозрачные руки и напутанная этими руками, бросилась в сторону, но не смогла оторваться, так как ее и тело связывало нечто вроде все еще плотной белой пуповины.
– Так выходит эйдос после смерти тела. Если, разумеется, не забрать его при жизни… – не без сострадания пояснила Улита.
Она была права. Тень металась нелепо, неловко, судорожно.
– Испугался! – сказал Арей. – Не понял еще, что отошел. Дела у него были, планы, машину хотел сменить, то, сё, – а теперь – раз! – пожалуйте на встречу с вечностью. Не было таковой в его планах, вот и профукал ни за грош… Да, много ждет его еще неприятных сюрпризов…
Тень судорожно металась, пытаясь оторвать свой приклеившийся шлейф от мертвого тела, но тщетно. Тогда тень замерла и стала озираться в ужасе и недоумении. Когда прозрачное лицо ее обратилось к Арею, тень отшатнулась вдруг в немом ужасе, будто ее толкнули в грудь, и, дрожа, закрылась руками. Наверное, она увидела в Арее что-то особенно жуткое и страшное, чего не видел никто из живых.
Арей искоса взглянул на напуганную тень и нетерпеливо прищелкнул пальцами. Тотчас у него в кабинете, потирая сухонькие ладошки, возник Тухломон. Он достал из воздуха ржавые большие ножницы, смахивающие на портняжные, и, вразвалку подойдя к тени, перерезал пуповину, связывающую ее с телом. Тень, охваченная ужасом, рванулась было, но комиссионер ловко подхватил ее за край, притянул к себе и деловито свернул, точно полотенце. Вслед за тем Тухломон стал медленно уходить под пол. Вначале скрылись ноги, затем грудь и последней исчезла голова в поблескивающих очках, голова, сохраняющая деятельно-скорбное выражение похоронного агента.
– Да, насчет этого… м-м… как бы это выразиться… усопшего, – перед исчезновением заговорщицким голосом сказал Тухломон, обращаясь к бледному Самцову. – Ежели пожелаете его… на Ваганьково, то я завсегда поспособствую насчет захоронения. Престиж какой – все завидовать будут!
Сказал – и скрылся, пошленько подмигнув.
Время застыло, свернулось, замерзло. Никто из ворвавшихся в кабинет уже не стрелял, но все неосознанно, по-бараньи, жались в кучу, стараясь не смотреть на Арея. На меловых лицах проступал тот слепой страх перед сверхъественным, который был у их дедов и прадедов, – и не исчез, оказывается, а таился в сердцах, ожидая своего часа.
Самцов, оцепенев, щелкал курком в участливую физиономию Арея, и в глазах у него все сильнее отражалось два чувства: понимания и ужаса. Наконец и он перестал щелкать и, уронив пистолет на ковер, стал пятиться к дверям.
Тогда Арей неторопливо поднялся с кресла и, кивнув на Самцова, приказал:
– Все вон! Оставить только его!
Тотчас двоих дорожников и их кожаного шефа как ветром сдуло. В кабинете остался лишь Самцов и труп на полу, который уже никуда не спешил.
– Улита, колоду! – приказал Арей, и тотчас в руке у него появилась колода карт Таро.
Мечник мрака взглянул на них и покачал головой.
– Не поймет он таких, дай обычные! – поморщился страж.
Мгновение – и колода Таро исчезла, а вместо нее появилась запечатанная колода с надписью «Карты игральные. Атласные». Видимо, Улита позаимствовала карты с витрины, потому что на них была наклейка: «20 р.» Арей удовлетворенно кивнул и быстрым движением рассеял колоду по столу.
– Никакого шулерства! Тридцать шесть картонных прямоугольников! Все тут: и дамы, и тузы, короли, и десятки. Теперь они твои судьи. Правила знаешь?
Самцов замотал головой.
– Бубны – власть, черви – любовь, крести – дальняя дорога, а пики – смерть. Тяни!
Самцов протянул было руку, но тотчас, одумавшись, отдернул ее.
– Будешь тянуть! – страшно рявкнул Арей. – Ну же! Тяни, или я потеряю терпение!
Тиберий Цезаревич заметался. Потянулся к одной карте, схватился за другую, но в последнюю секунду, передумав, перевернул лежащую с краю. Взглянув на нее, он быстро бросил ее и взял следующую. Арей сделал вид, что ничего не заметил. Самцов посмотрел на вторую карту, побледнел и схватил третью. Третья карта тоже его не устроила, и он нацелился на следующую, но тут Арей, пристально посмотрев на нее, глухо сказал:
– Хватит! Улита, посмотри!
– Пиковый туз, пиковая восьмерка и пиковый валет! – озвучила ведьма, даже не переворачивая карты.
Самцов дико уставился на ведьму, соткавшуюся словно из воздуха.
– Вот как? И каким же вышел валет? – с интересом спросил Арей.
– Первым. А туз последним, – сказала Улита.
– А та карта, которую он хотел перевернуть и не перевернул?
– Червовая дама.
Самцов вздрогнул и ударил себя по лбу.
– Вот видишь, к чему приводят попытки обмануть судьбу, – назидательно сказал Арей. – Вытянул бы даму – так и быть, сделал бы я тебя мелким брачным аферистом. Остановился бы на валете, потаскался бы по захолустным городкам России с чемоданом книжек Рона Хаббарда… А сейчас пиковый туз. Делать нечего. Улита, распорядись!
Мгновенье, и посреди кабинета выросли обтянутая черной материей плаха и могучий широкогрудый палач в красном колпаке. Еще мгновение – и Самцов оказался на коленях, с завернутыми назад руками и шеей, лежащей на плахе. Взлетел и замер в ожидании тяжелый топор.
Кто-то тонко вскрикнул. Улита провела по воздуху рукой, стирая незримую руну. Мефодий увидел Нату Вихрову и Мошкина. Ната в ужасе закрывала лицо руками. «Еще бы! Столько всего увидеть!» – подумал Мефодий.
Арей стал поднимать палец, и вместе с его пальцем стал подниматься и топор.
– Червяков давят! – сказал он. Мефодий хотел зажмуриться, но вместо этого смотрел во все глаза.
– Ну и к чему этот цирк? Вы ничего ему не сделаете! – вдруг спокойно сказала Даф.
– Почему? – удивился Арей.
– Его эйдос принадлежит пока ему. Не в аренде, не в закладе, не выкуплен и не обещан. И себя он не проклинал, вот в чем проблема. Так что как бы плох ни был этот человечек, вашей власти над ним пока нет.
– Ты уверена, светлая? А если я докажу тебе обратное?
Арей сделал пальцем движение сверху вниз. Палач с коротким выдохом опустил топор на колоду.
– И сейчас уверена? – повторил Арей, заслоняя колоду широкой спиной.
– Уверена, – кивнула Даф. Она даже не потрудилась взглянуть.
И Мефодий увидел, что топор, счастливым образом миновав шею Самцова, врезался в колоду с краю.
– К сожалению, ты права, светлая, – мрачно сказал Арей. – Как ни жалко это существо, но пока эйдос с ним, моя власть на него не распространяется.
Он повел головой, точно шею его сдавливал тугой воротничок. Плаха и палач исчезли словно ненужные декорации. Левой рукой Арей брезгливо поднял Самцова, подтянул к себе и заглянул ему в глаза. Вытаращенные, бессмысленные, молящие, они смотрели на него с ужасом. Но Арея интересовало не это. В его зрачках он узрел нечто иное.
– Отблеск чужой воли! Проклятье!.. – произнес он вполголоса.
– Что? – не поняла Даф.
– Кто-то поработил его разум… – сказал барон мрака.
– Но зачем? Смысл? – спросила Улита. Арей не слушал ее.
– КТО? – хрипло спросил он у Самцова. Тот смотрел затравленно и пусто.
– Ясно. Все следы заметены. Отличное зеркальное зомбирование… – сказал Арей, снова вглядевшись ему в зрачки. – Ты должен был отвлечь нас, не так ли? Кому-то это было необходимо, но кому?
Самцов замычал. Барон мрака брезгливо отбросил его, и тот на четвереньках с неожиданной резвостью выбежал из кабинета.
За ним, воровато озираясь, точно собирающийся напакостить кот, на мягких гнущихся лапках заспешил Тухломон. Мефодию показалось, что на этот раз пластилиновый типчик не останется без добычи.
Мрачный взгляд Арея остановился на Мефодии, Нате, Мошкине.
– Трое здесь. Где четвертый?.. Где Чимоданов?
Чимоданова действительно не было. Он сгинул без следа.
Арей метнулся в приемную, оттуда – в ту тесную комнатку под лестницей, где сидел вечный ворон. Мефодий, Даф и остальные бросились за ним, увидели, как Арей зашарил рукой по стене. Большая мраморная плита отъехала. Под ней оказались стертые, точно слизанные ступени короткой лестницы. В руках барона мрака сам собой возник потрескивающий факел. Держа его над головой, Арей стал спускаться.
– Улита! – приказал он. – Никого не пускать! Только Дафну и Мефодия!
Мягко обняв Нату и Мошкина за плечи, ведьма отвела их от лестницы.
– Извиняюсь, гражданчики, но без билетов низзя. Да и что там смотреть? Всего-то навсего – самый зловещий в мире подвал, – заворковала она.
Вслед за Ареем Мефодий и Даф провалились в полумрак подвала. Тянуло сыростью и гнилью. Деревянные своды были белыми от плесени. Мефодию стало тускло и душно. Виски сдавило. Захотелось вырваться наверх, к солнцу. Но желание это слабело. Ему чудилось, что он слышит хор тысяч голосов, который призывает его лечь на пол, закрыть глаза, замереть и позволить пустоте заполнить себя. Перед глазами все плыло. Мефодию казалось, что зрачки его затягивает белая плесень. Пытаясь найти лестницу, он вслепую сделал несколько заплетающихся шагов и уткнулся в стену. Колени его стали подламываться помимо воли, точно на плечах у него была бетонная плита.
– Дафна! – взмолился он, и на этот раз она услышала.
Горячие, ободряющие пальцы сжали его запястье, и Буслаеву стало легче. Наваждение отступило. Осталась только ватная слабость в ногах.
– Обопрись мне на плечо и марш к лестнице! Сядь на вторую или третью ступеньку, подожми ноги и сиди… Лестница сравнительно безопасна. Опасность исходит от этих плит!.. – велела Даф.
– А ты?
– Я не Мефодий Буслаев. Моя сила в другом… Скорее!
Даф властно потянула его к лестнице, толкнула на ступени и, подогнув его ноги, убрала их с пола. Не успел Мефодий полностью восстановиться, как встретил пылающие глаза Арея.
– Ты ведь слышал что-то? Отвечай!.. – потребовал барон мрака.
– Голоса. Много голосов.
– Поющих?
– Да. Они хотели, чтобы я лег на плиты и…
– Присоединился к ним? Нырнул в пустоту, где больше ничего нет?
– Да.
– Так и есть… Хор тысяч эйдосов! – глухо произнес Арей, отворачиваясь.
– Чьи это эйдосы?
– Эйдосы, захваченные Кводноном. Его дарх разбит, но он сохранил над ними власть. Хотел бы я понять, где именно… – начал Арей, но внезапно замолк, всматриваясь в плиты.
Барон мрака опустился на корточки и легко отбросил плоскую бронзовую крышку люка с выступающим кольцом. В узкой каменной щели Мефодий увидел Чимоданова. Его голова с торчащими волосами была почти вровень с полом. Белое лицо застыло как маска. Глаза пусто смотрели прямо перед собой. Они не видели ничего и никого.
Даф негромко вскрикнула.
– Он мертв, да?
Арей коснулся двумя пальцами шеи Петруччо.
– Нет! – сказал он. – Не мертв. Но жизнью я бы это тоже не назвал.
– Вытащите его! – попросил Мефодий. – Пожалуйста!
Он сообразил, что Чимоданов, родившийся с ним в один день, находится под властью того же хора эйдосов и их повелителя.
Арей наклонился. Мефодий увидел, как напряглись его мышцы. Окаменел рот. Однако тело Чимоданова так и осталось в трещине, не сдвинувшись ни на сантиметр.
– Не могу! – сказал Арей, вытирая залитое потом лицо. – Попробуй ты, светлая!
Даф потянула из рюкзака флейту. Она знала пару подходящих маголодий, возможностей которых хватило бы, чтобы жонглировать железнодорожными вагонами. Но теперь звуки отрывались от флейты напрасно. Чимоданов так и остался в трещине.
Виновато посмотрев на Арея, Дафна опустила флейту.
– Скверно, светлая. Тебе тоже не повезло. Извлечь его из трещины невозможно – ни мертвым, ни живым. Утешает одно – пока он здесь, в этой щели, для него не существует ни смерти, ни времени… До тех пор, пока Кводнон не призовет его… – сказал Арей.
– Выходит, Б.К. вселится в него? – путаясь своего вопроса, спросил Мефодий.
– Возможно… – протянул Арей. – Лучше бы оно так было. Но только что у меня возникло одно нехорошее предположение.
Он встал. Всмотрелся в плиты.
– Вам не кажется странным, что люк расположен так далеко от центра подвала? А? В чем смысл?
Остановившись у люка, где томился бесчувственный Чимоданов, барон мрака сделал два крупных шага в сторону и мечом, возникшим вдруг у него в руке, ударил по плитам. Мрамор брызнул осколками. После полудюжины ударов Арей наклонился и стал разгребать камень.
Неожиданно Мефодий разглядел под осколками блестящее кольцо.
Арей потянул за него. Крышка люка с готовностью уступила. Даф, стоявшая рядом с мечником, увидела узкую щель. По камню ползли розовые тени. Книзу трещина сужалась, и уходила совсем узким, едва ли не со спицу отверстием. Где-то очень глубоко все заканчивалось красной точкой, похожей на тлеющий уголь.
– Такой же люк! – буркнул Арей, возвращая крышку на место. – И если я прав, вот там, – он ткнул коротким пальцем, точно очерчивая треугольник, – должен быть еще один. В этом я и собираюсь убедиться.
Несколько ударов мечом – и третий бронзовый люк плоским глазом уставился в потолок.
– Выходит, здесь три прохода к Жутким Воротам? – спросила Даф недоверчиво. Арей покачал головой.
– От этого утверждения до истины – два века пешком с верблюдом на плечах… Ни один из трех этих люков не имеет выхода к Жутким Воротам. Это всего лишь усиливающая фигура, – медленно и веско произнес он.
– А где главный люк? – спросила Даф.
Плита под ней задрожала мелкой панической дрожью. Даф уставилась под ноги. Она находилась как раз в центре треугольника.
Даф поспешно отскочила к лестнице. Ее догнал хохот Арея.
– В трех крайних трещинах, если я все верно понимаю, должны оказаться три наших новых ученика, – сказал он. – Их роль в том, чтобы усилить магию и, когда будет необходимо, отдать свои силы Кводнону…
– А в центре? В люке, имеющем выход к Жутким Воротам? Кто должен быть там? – спросил Мефодий, с тревогой глядя на трясущиеся плиты.
Арей не ответил. Только усмехнулся угрюмо. Повернулся и стал подниматься по ступеням.

0

12

Глава 13 Овощ – это не состоявшийся фрукт

Улита слезла с мотоцикла.
– Ну что, прокатились мы, конечно, с ветерком. Хотя реактивное помело на Лысой Горе способно и на большее, – сказала она поощрительно похлопав Эссиорха по плечу.
– Бред! Что за радость – сидеть на сучковатой подметалке!
– Ну-ну! – милостиво сказала Улита. – Звиняйте, вьюноша! Я забыла, что в присутствии ценителя сусликов хвалить хомячков просто кощунство. Поговорим лучше о нашей большой и светлой любви. Что ты испытываешь, когда с красивой девушкой едешь на мотоцикле?
– Беспокойство. Что ты отпустишь руки и грохнешься. Или я с тобой не сумею войти в поворот, – признался Эссиорх
Улита разочарованно вздохнула. Она явно рассчитывала на другой ответ.
– Не бойся. Не отпущусь. Твоя спина широкая, как диван. А у меня к диванам любовь до гроба, – заверила она Эссиорха.
– Вот именно, – буркнул тот сердито. – Только имей в виду, что мотоциклистов надо держать за пояс. Их не царапают за спину, не щекочут и не виснут на шее во время двойного обгона по встречке. И уж тем более им не закрывают глазки и не дуют в ухо во время левого поворота!
– Фу, какие мы противные! Готовимся к конкурсу зануд? – поморщилась Улита. – И вообще надоел мне твой мотоцикл! Ты кого больше любишь: меня или свою железку?
Вместо ответа Эссиорх нежно погладил мотоцикл по седлу.
– Лучше б я не спрашивала! Ты что, соврать не мог? – вздохнула Улита.
– Нам врать не положено! – важно отвечал хранитель.
Они стояли возле ресторанчика быстрого обслуживания «Общий Питт» и ждали, пока ним присоединятся Даф с Мефодием и Мошкин с Натой. Им пришлось поехать на метро, так как мотоцикл, по заявлению Эссиорха, был не резиновый. Таков был приказ Арея – покинуть резиденцию мрака и не появляться там как можно дольше. Сам Арей с мечом наго караулил вход в подвал. Он поклялся, что зарубить первого, кто попытается туда сунутся. Тогда Улита и додумалась вызвать Эссиорха. Она никогда не отказывалась от возможности весело провести вечерок.
Наконец появилась и недостаящая четвёрка. Мефодий шёл с Даф, а Мошкин с Натой. Дафна нет-нет, да посматривала на Нату с беспокойством. Пока они добирались в метро, та не теряла времени даром. Мошкин был уже приручен как комнатная собачка. И это при том, что Ната пока великодушно не использовала против него магию, а прибегала лишь к наработкам личного очарования. Таких наработок было у неё не мало: быстрое прикосновение, мимолётная улыбка и, наконец, игра «холодно-горячо». Суть этой завлекательной и смертоносной игры состояла в том, что Ната то приближала Мошкина к себе даря ему столько нежного внимания, что того заклинивала от собственной значимости, то внезапно полностью переставала обращать на него внимание, так, что Евгеша ничего не понимал и вертелся на месте, как флюгер.
Даф ощущала, что Мефодий заинтересован. Хотя он как будто не смотрел на Нату, на вопросы Дафны отвечал невпопад, а один раз Даф заметила, что он разглядывает отражение Наты в стекле вагона.
«Сравнивает!» – подумала она с досадой. – «Меня с ней!»
Она испытывала боьшое желание достать флейту и сделать так, что бы Вихрова вышла из вагона прямо посреди тоннеля, с дождём осколков. Мак, спрятанный в кармане, обжег ей бедро предупреждающим жаром. Дафне захотелось посмотреть какого он стал цвета, но усилием воли заставила себя остановится.
Депресняк дружелюбно замурлыкал и потерся шершавой мордочкой ее щеку. Приливы нежности у этого хмурика случались так редко, что Даф оттаяла, и настроение у нее улучшилось. К моменту, когда они присоединились к Эссиорху и Улите, оно было уже таким хорошим, что, заметив как ее хранитель рассеяно разглядывает висящее над стойкой меню, она задиристо шепнула ему:
– Что? Снова без денег? Ищешь неудачливую куриную ногу и неудачливый стакан кофе?
Эссиорх кивнул.
– И как?
– Не всё так плохо. Видишь ту брюнетку?
– Нервную такую? В красном?
– Угу. Брюнетки обожают красное… Но не в том дело. Не далее как позавчера она сказала подруге: «Варя, будь я проклята, если хоть раз поем после шести.» А сейчас знаешь сколько времени?
– Без двух минут шесть, – сказала Даф, посмотрев на часы над входом.
– Точно. Ровно через две минуты я лишу эту дамочку всех тарелок, которые она сейчас ставит на поднос. Согласен, это сурово, но другого выхода нет. Уверен, комиссионеры уже взяли ее клятву на карандаш! – сказал Эссиорх и, как католический патер, возвел глаза к потолку.
– Да. С такой хваткой ты голодным не останешься! – сказала Даф, с жалостью глядя на брюнетку, которая, стоя уже у кассы, в предвкушении ужина вооружалась вилкой, ложкой и ножом.
– Какой нынче курс на битых? – ревниво спросила Улита, заметив что Эссиорх и Даф о чем-то шепчутся.
– Чего? – не понял Эссиорх.
– Раньше вот было: за одного битого двух не битых дают! А сейчас?
– А сейчас не дают. Дуэли запрещены, оружие тоже, и Лермонтов с Мартыновым разрулили бы вопрос парой затрещин, – сказала Даф.
Мошкин, стоявший в очереди первым, тем временем донимал уже девушку у кассы.
– Я картофель фри не хочу? Нет? И пирожка с вишней не хочу? И вы тоже не хотите? А если я вас угощу?
Девушка вежливо улыбалась. У Дафны внезапно создалось впечатление, что Мошкин совсем не такой нерешительный тюфяк, каким хочет казаться. Это у него такая защитно-провоцирующая поведенческая модель. Типа «я бедный несчастный тигр, у которого нет сил. Подойди ко мне, овечка! Я не боюсь тебя, нет? Спасибо, овечка!.. А я завтракал сегодня, ты не видела?»
Вскоре они уже сидели за длинным столиком. Ната, как показалось Даф, специально уселась так, чтобы оказатся напротив Мефодия. Окончательно прирученного Мошкина она тоже, впрочем, держала в поле зрения.
«Всё правильно! Контроль и учет!» – подумала Даф.
Депресняк с ее плеча куда-то исчез и у нее было сильное подозрение, что он пробрался на кухню. Пока Даф размышляла, каким образом его оттуда выкурить, за ее спиной послышались шум и крики.
В другом конце «Общего Пита», уже знакомая ей нервная брюнетка била сумочкой молодого плешивого молодого мужчину, заподозрив его в похищении подноса. Тот неумело защищался. Изо рта у него капустной мочалкой свисал салат. Подбежавший охранник не стал разбираться и выставил обоих на улицу.
– И это тоже к лучшему? – шепнула Даф Эссиорху.
– Разумеется.
– Почему это?
– Не надо было прогуливать уроки! – сказал хранитель, укоризненно указывая на Даф нанизанной на вилку котлетой. – Ссора в кафе – прекрасный повод для знакомства… Интуиция подсказывает мне, что двадцать четыре года спустя их сын Митша уедет в Канаду и запатентует моющее средство для бумажных денег. Бывают, знаете ли, очень грязные деньги. Печатать новые – лишние хлопоты. А так помыл, и все дела.
– А почему именно в Канаду? В России нет грязных денег?
– Тебе не понять. Карма имени – отдельная наука. Ее проходят только в аспирантуре, – пояснил Эссиорх и великодушно придвинул к Даф трофейный стаканчик с кофе.
Тем временем Ната, задорно посматривая на Даф, продолжала охоту за Мефодием.
– Меф, а Меф! Чувствуешь ли ты за меня ответственность? – допытывала она.
– С какой радости?
– Ну как же? Ты ведь старше меня на сколько-то там минут. Значит, если мы куда-нибудь пойдем вдвоем и со мной что-то случится – ты будешь отвечать.
– Обязательно. Прям уже бегу и отвечаю! – заверил ее Мефодий.
– Ну вот и славно! А Дашеньке сколько лет? Двенадцать-то есть? – продолжала Ната, переводя взгляд на Дафну.
– Восемь с половиной, – отвечала Даф вежливо.
– В самом деле? – удивилась Ната, поднимая брови. – О, какая большая девочка! Я бы тебе больше восьми ни за что не дала.
– А я тебе и девять дала. Пинков, – буркнула Даф, думая, не будет ли такой грубый ответ стоить ей потемневшего пера.
Ната не удостоила её ответом.
Дафна села за стол и, делая вид что пьёт кофе, из за бумажного стаканчика наблюдала за Мефодием, пытаясь понять, изменилось его поведение или нет. Внешне поведение Мефодия никак не изменилось. Он изредка посматривал на Даф со спокойной симпатией, но точно также он смотрел и на Нату. Никакой особенной страсти в его взгляде не читалось.
Взяв со стола бутылочку с пикантной приправой, которой славился «Общий Питт», он намазал ее на хлеб и съел.
«И еще жует так противно! Влюбленные так не жуют!» – подумала Даф, но тот час поняла, что представления не имеет, как именно должны жевать правильные влюбленные. С другой стороны, сам факт, что влюбленные смеют жевать, а не умирать от страсти, казался ей вопиющим и возмутительным преступлением против любви.
Мефодий тем временем взял другой кусок хлеба и стал мазать его другой приправой. Даф отвернулась и внезапно вспомнила, что напоить мак кровью для роковой страсти мало. Надо еще приколоть мак к одежде Мефодия у ворота. Однако сейчас, в присутствии Наты, Улиты, Мошкина и Эссиорха, сделать это было не возможно.
Тем временем, перестав высматривать тарелки, вечноголодный Эссиорх телепортировал из кухни курицу гриль и большое мороженое.
– Курица гриль должна была пригореть! А в мороженое девушка уронила бы сережку, – оправдываясь сказал он.
Дафна хотела поинтересоватся, что плохого в сережке? Она что, ядовитая, ею можно подавиться или она дорога ей как память? Однако, спрашивать не стала. Могучее тело ее хранителя нуждалось в большем количестве еды, что, хочешь не хочешь, определяла и мораль.
– Я хочу танцевать! – вдруг капризно сообщила Ната, глядя на Мефодия.
– Танцевать в «Общем Пите»? – удивилась Улита. – В «Общем Пите» можно только кидаться котлетами и метать вилки. Можно еще метать ложки, но они хуже втыкаются! Из других же высокоинтеллектуальных развлечений здесь можно играть бедные студенческие свадьбы. Но танцевать при любом раскладе придется на улице.
– Не факт! – сказала Ната, улыбаясь кому-то за спиной.
Ведьма обернулась. Из кухни, с видом барсука из японской сказки, который сам себя выпотрошил, нанизал на вертел и сделал шашлык, показался потный мужчина в белом халате. С отрешенным видом он полез под стойку и извлек оттуда микрофон, припрятанный одной из кассирш. Девушка явно испугалась. Должно быть, в
загромождать рабочее пространство посторонними предметами запрещалось. Толстяк поставил магнитофон на стойку и стал решительно раздвигать столики в центре зала. Последней он, пыхтя и упираясь в кадку спиной, отодвинул огромную пальму.
Кассиры смотрели на него с изумлением.
– О, важная персона типа директора пафосной столовки! Как тебе это удалось?– поинтересовалась Улита.
– Ну как сказать… Он ненадолго показался из кухни и я…
– Устроила ему пляску лица? – подсказал Мефодий.
Ната кивнула.
– Вроде того.
– И теперь бедняга умрет от любви?
– Нет. Я вовремя остановилась. Но дня три промучается, точно, – заметила Ната, явно не испытывая особой вины. – Ну что? Танцуем?
– Как-то это неправильно. Здесь нет обстановки, звук левый и все смотрят! Я ведь так считаю, да? – подал голос Мошкин.
– Ты считаешь, что тут прекрасная обстановка, чудный звук и замечательная музыка. И вообще ты счастлив. Запомни раз и навсегда: радоваться нужно не когда можно, а когда хочется! Радость как шампанское! Она терпеть не может, когда ее затыкают пробкой!.. – назидательно сказала Улита.
– Да? – грустно переспросил Мошкин. – А, ну да… Тогда да.
Ведьма смотрела на Нату с одобрением. Затея явно пришлась ей по душе. Она щелкнула пальцами, и из колонок полилась медленная, полная внезапных всплесков музыка.
– Белый танец! Дамы приглашают кавалеров, – сказала Улита, протягивая руку Эссиорху.
Ната, озорно покосившись на Даф, немедленно заявила, что приглашает Мефодия. Однако когда она попыталась встать со стула, вышла неожиданная заминка. Ноги ее упорно не желали отрываться от пола. Дернувшись несколько раз подряд, Ната опустилась на стул, сердито поглядывая на Даф. У нее хватило ума проиграть красиво, не устраивая сцены и не ставя себя в идиотское положение.
Дафна перестала насвистывать. Она была довольна. Третий раз в жизни она делала это без флейты, и результат показался ей вполне удовлетворительным.
«Остался последний штрих!» – подумала она и за руку потянула Мефодия на площадку, где уже танцевали Улита и Эссиорх.
Улита, несмотря на свои размеры, обладала своеобразной пластикой. Движения ее были красивы и гармоничны. Казалось, не музыка движет ее, но движения тела определяют музыку, сливаясь с ней в единое целое. Эссиорх же стоял как могучий дуб и лишь поворачивался из стороны в сторону с неуклонностью танковой башни. Даф это смутно напомнило танец плодородия вокруг баобаба.
Она была почему-то уверена, что и Мефодий танцует так же плохо, но ошиблась. Буслаев двигался ловко и безошибочно. Он вел ее в танце, и это не стоило ему ни малейшего усилия. Его руки держали Даф твердо и одновременно не грубо, без напряжения или неловкости.
– Ты хорошо танцуешь, – сказала Даф удивленно.
– Это все Эдя, – буркнул Мефодий.
– Эдя? Он тебя научил?
– Не-а. У него знакомая преподавала танцы во Дворце творчества, и он меня туда засунул. Через год я бросил.
– Почему?
– Да был там один дурак… – туманно изрек Мефодий.
– Ну и при чем тут это? – не выдержала Даф, отчаявшись дождаться продолжения.
– Короче, он случайно ударился носом о мое колено, и преподавательница сказала, что нас двоих ей слишком много…
– Но если это было случайно, то почему тогда?..
– А за три дня до этого он случайно толкнул меня головой на батарею, а ему случайно прихлопнуло кисти рук крышкой пианино. Есть там такая над клавишами… – пояснил Мефодий.
Даф вздохнула, подумав, что случай сложный. Интересно, как бы поступили с таким, как Мефодий, в школе Эдема? Хотя таких запущенных кадров там на ее памяти не было.
– И где сейчас этот?.. – зачем-то спросила она, спохватываясь, что едва не произнесла «дурак».
– Ну знаешь, я не отслеживаю жизненный путь всех идиотов, – заявил Мефодий.
Даф достала мак. Позднее ей казалось, что не она сделала это, а мак заставил ее. Скользнув по одежде, мак коснулся ворота Мефодия. Даф думала, что его придется как-то прикалывать, но цветок прильнул к Мефодию так, словно это была главная цель его существования.
– Что это? Зачем? – удивленно спросил Мефодий.
Даф не ответила. Она не была уверена, что поступила правильно. За спиной Мефодия, там, где шершавилась декоративного камня колонна, обросшая давно не мытой бородой искусственного плюща, ей померещилась ухмыляющаяся половинчатая физиономия суккуба Хныка.
– А где Мошкин? – вдруг спросил Мефодий.
Солонка с торчащей зубочисткой стояла на прежнем месте. Однако сам Евгеша к ней не прилагался. Он пропал, не оставив ни следа, ни звукового сообщения после сигнала. Мефодий все же заметил, что часть соли высыпана на стол, и на ней зубочисткой прочерчено несколько загадочных пересекающихся линий.
– Что это? – спросил он.
Взгляд Эссиорха задержался на них всего на мгновение. Мефодию показалось, что хранитель побледнел, а затем быстро и брезгливо стер странные линии.
– Не в моих правилах предупреждать о чем-либо слуг мрака. За такое меня по головке не погладят. Я могу только намекнуть. По моему мнению, попугайчики в резиденции мрака нуждаются в немедленном кормлении, – заявил он Улите.
– Эссичка, ты бредишь! У нас там нет никаких попугайчиков! – удивилась ведьма.
– Больше ничего сказать не могу!.. Прошу прощения! Я вынужден вас оставить! – сказал хранитель и быстро пошел к выходу. – Будь осторожна! Держи флейту наготове! Я постараюсь что-то предпринять, но, боюсь, уже слишком поздно… – шепнул он Даф.
Вращающаяся дверь «Общего Пита» прокрутилась за ним. Улита кинулась следом за Эссиорхом, требуя хотя бы поцеловать ее в носик, но почти сразу вернулась в большом изумлении.
– Его нет. Он исчез. И – главное: он не взял свой мотоцикл! – сказала Улита.
Глава 14 СОЮЗ ЛЬДА И ОГНЯ

Ирка положила голову на лапы. Ей смутно хотелось выть и бежать по ночному лесу. Между тем, ночного леса не было и близко. Ирка лежала под столом и от нечего делать нюхала шнуры компьютера. Шнуров было много, и пахли они, с волчьей точки зрения, неприятно и бесперспективно. Отвернув морду от шнуров, она хотела было перевернуться на бок и вытянуть лапы, но почуяла слабый запах колбасы. Присмотревшись, Ирка обнаружила у ножки стула старую колбасную шкурку и съела ее.
На часах было без пяти одиннадцать. В форточке щурилась луна, на которую Ирке смутно хотелось выть. Бабаня на кухне говорила с кем-то по телефону, то и дело отвечая на звонки мобильника.
– доносился ее голос.
«До одиннадцати, и баста! Но до чего же все-таки есть хочется!» – подумала Ирка.
Она уже усвоила, что белой волчицей ей надо быть не меньше часа в день. Только в этом случае реально держать волчью сущность под контролем. Волчьи страсти сильны и за два-три дня, если не выпускать волчицу хотя бы на короткое время, могут стать неконтролируемыми.
Ирка уже выяснила, что обе формы – лебедя и волчицы – не обладали невидимостью. Это было самое неудобное, особенно, если превращаться приходилось внезапно и в неподходящем месте.
Вот и сейчас она рисковала. Что, если Бабаня войдет в комнату и посмотрит под стол? Хотя заглядывать вечером под столы не входило в ее обычный распорядок дня. Во всяком случае, здесь, дома, волчице было спокойнее, чем где-либо еще.
«Интересно, чем я в данный момент отличаюсь от банального оборотня?» – думала Ирка, разглядывая минутную стрелку, постепенно подползавшую к целому часу. – «Разве что тем, что я-то как раз не банальна и сил у меня больше. Уу-о-ууу! Как же все-таки светит эта луна. В такую ночь приятно увидеть в поле жирную спину зайца».
Внезапно в углу кто-то завозился. Из темноты шагнуло знакомое существо с чешуйчатыми ушами, бугристым носом и рыжими бакенбардами. На сей раз потомок кикиморы и домового выглядел значительно бодрее. Дневной свет уже не угнетал его.
– Доброе утро, кошмарная хозяйка! – приветствовал он Ирку. – О, что я вижу! Хозяйка превратилась в волчицу? Грозный монстр Антигон вычешет ей шерсть. С колтунами хозяйка выглядит недостаточно страхолюдно. Пусть повелительница не переживает! Антигон сделает это с величайшим омерзением.
Антигон повел рукой и достал из воздуха новый резной гребень. В одну минуту Ирка была вычесана и почувствовала себя гораздо бодрее. Похоже, «поломанный» гребень Антигона был магическим.
Ирка щелкнула зубами. Ей вспомнилось, что, кроме жалкой шкурки от колбасы и давней, похищенной у Мошкина курицы, она ничего не ела.
Умный домовой прищурился. Гребень исчез, и в руках у него возникла отличная баранья нога.
– О, Антигон встревожен! Он видит, что хозяйку необходимо заморить голодом! У Антигона случайно припасен отвратительный кусок мяса! Антигон видит, что его мысленно проклинают за этот дар! – бормотал домовой, с удовольствием наблюдая, как волчица жадно пожирает мясо.
Наконец от бараньей ноги остались только кость и приятные воспоминания. Насытившуюся волчицу – вернее, ту ее звериную часть, которая была ей неподконтрольна, потянуло в сон, и Ирка без всяких хлопот быстро превратилась в человека.
– Спасибо! – забывшись, поблагодарила она Антигона.
Это была серьезная тактическая ошибка. На глазах у домового немедленно навернулись слезы.
– Разумеется, Антигон не ожидал благодарности! Благодарность ему не нужна! Но он мог хотя бы рассчитывать на ободряющий вражеский пинок! Но нет так нет! Антигон не будет умолять! – крикнул он сердито.
Встревоженная Ирка хотела извиниться, но сообразила, что так будет только хуже. Вместо этого она побранила Антигона, назвав баранью ногу тухлой, а его самого пройдохой. Для усиления эффекта она топнула на него ногой.
– Так и быть! Жуткий монстр тебя простил! Он ужасно злопамятный! – мгновенно оттаивая, сказал потомок домового и кикиморы.
– Слушай, а зачем Антигон служит валькирии? Просто интересно? – не удержавшись, спросила Ирка. Домовой вздохнул.
– На Антигона наложено заклятие. Он должен служить валькириям десять тысяч лет. Три тысячи лет уже прошли, так что осталось совсем немного, – сообщил он.
– А почему на Антигона наложили заклятие?
– Антигон сам виноват. Он проказничал! – сказал потомок домового и кикиморы.
– Как проказничал? – спросила Ирка. Домовой кикимор – как мысленно называла его Ирка – в ужасе отшатнулся.
– Антигон не может сказать. Если он откроет рот, вместо десяти тысяч лет он должен будет служить пятнадцать… Но Антигон доволен, он просто умирает от счастья! Если хозяйка хочет, Антигон ей скажет.
Ирка торопливо замотала головой.
– Хозяйка скверная! Хозяйка не хочет мучить Антигона так долго! У хозяйки нет еще планов на ближайшую тысячу лет? Мы могли бы составить меню, – благодарно сказал домовой.
Он запустил руку в густые бакенбарды и принялся большими шагами ходить по комнате. Причем делал это отнюдь не бесшумно. Ирка пугливо покосилась на двери не услышит ли Бабаня?
– А, да! – вдруг сказал домовой кикимор. – Хозяйка знает Мефодия Буслаева?
– Ну… немного… – ошеломленно ответила Ирка. Потомок русалки ухмыльнулся.
– Антигон так и думал. Так вот… у Мефодия большая радость. Можно сказать, огромная.
– Какая? – ревниво спросила Ирка, помимо своей воли вспоминая девушку со светлыми волосами.
– Он умрет сегодня ночью, – хладнокровно отвечал Антигон.
– Что? – ошеломленно переспросила Ирка.
– Властелин мрака, выпустивший посланца из-за Жутких Ворот, собирается воплотиться в Мефодия Буслаева сегодня ночью. Этим он завершит окончательное бегство.
Ирка не помнила, что она сказала и что сделала. Помнила только, что трясла Антигона за плечи, а тот, радостно хихикая, повторял:
– Антигону повезло! Хозяйка колотит Антигона! Она заботится о нем!
Наконец Ирка отпустила домового. Он унял свой восторг и деловито сообщил:
– Старое Скоморошье кладбище… В подвале три прекрасные щели и одна очень распрекрасная. Из трех прекрасных щелей две уже заняты, а третья будет занята вот-вот… Четвертая же щель приготовлена для Мефодия. Шагнет в щель Мефодий, а выберется оттуда Кводнон.
В услужливой, тренированной памяти Ирки поспешно пронеслось все, что она слышала от валькирии, а затем от Лигула.
– Погоди! Если властелин мрака только собирается вселиться в Мефодия, значит, валькирию зарубил не он… Если бы было иначе, тогда какой смысл… – начала она.
– Хозяйка очень глупа! Она делает такие тошнотские выводы! – искренно восхитился Антигон. Ирка осеклась, тупо переваривая комплимент.
В любом случае слова уже ничего не решали. Пора было шевелить лапками, стараясь повторить подвиг упавшей в молоко толстовской лягушки.
– Мы с тобой можем что-нибудь сделать? – спросила Ирка.
Домовой кикимор с воодушевлением закивал.
– Конечно! Хозяйка станет швырять в Антигона книги и ботинки, а он будет уворачиваться! Это ужасно печально! Я обычно так смеюсь, что чуть не лопну.
Ирка уже не слушала. Она сгребла болтливого домового за ворот и потянула его к двери.
– Где это Скоморошье кладбище? Пошли!
– Так вот вы о чем?.. ТШШ! Я сейчас! – вдруг сказал Антигон, переставая хихикать.
Он огляделся и внезапно ласточкой прыгнул в стену, исчезнув за ней. Ирка услышала приглушенную возню и удары. Кто-то кого-то бил. Наконец, все так же не смущаясь пошлой материальностью предметов, через стену в комнату вкатилось что-то довольно большое.
Ирка увидела нечто, похожее на большой ком глины или пластилина. Затем разглядела руки и ноги, причудливо сплетенные в узел. По центру, переползая с места на место, жалобно моргали глаза.
Антигон пнул ком ногой. Спутанное существо с обидой хрюкнуло.
– За Антигоном и валькирией следил комиссионер. Хотел донести Лигулу. Если хозяйка ткнет его своим копьем, он потеряет это тело и сгинет в Тартар.
Однако Ирка не была способна просто так ударить человека – или то, что было на него похоже, – копьем.
– А можно сделать как-нибудь так, чтобы он не донес, но без копья? Более гуманно? – спросила она.
– О, у хозяйки есть воображение! Она хочет, чтобы комиссионер подольше помучился! – обрадовался домовой, и Ирка спохватилась, что он совсем не так понял слово «гуманно». – Тогда мы его замесим!
И, прыгнув на ком пластилина, Антигон принялся в буквальном смысле месить его ногами. Ирка едва смогла оттащить его.
– Ты его убьешь! – сказала она, и с удивлением услышала, что комиссионер, ставший плоским, как раскатанное тесто, хихикнул.
– Видишь, ему смешно! Его нельзя убить! Разве что изгнать артефактом, вроде твоего копья. Напрасно ты не низвергла его в Тартар, противная хозяйка. Так было бы спокойнее, – приуныл кикимор.
Отступив на шаг, он деловито осмотрел комиссионера и прицельно пнул его еще пару разиков.
– В любом случае несколько часов у нас есть. Пока он себя не вылепит, он не сунется к начальству. Они большие чистюли…
С этими словами Антигон легко оторвал пластилиновый блин от пола и вышвырнул его за окно.
– Теперь он не будет мешать бабушке хозяйки и пытаться отнять у нее эйдос! – пояснил домовой.
Ирка хотела спросить, что такое «эйдос» – ей чудилось, что она слышала нечто похожее, – но сейчас было не до того. Вслед за Антигоном она осторожно выскользнула за дверь.
Бабаня ничего не слышала. Она объясняла одной из клиенток, почему той не пойдет юбка с запахом. Клиентка страдала, терзалась, но юбку все равно хотела.
* * *
Арей наступил ногой на лед. Его большие, красноватые по оттенку куски, лежали всюду в приемной.
– Мне до сих пор холодно, – сказал мечник мрака удивленно.
– Как он ухитрился? – спросила Улита.
– Все произошло мгновенно. Парень вошел, а затем я понял, что смотрю на мир сквозь толщу льда. И что лед этот не что иное, как вино из бассейна. Забавное, скажу тебе, ощущение. Не можешь добраться до меча, даже шевельнуть пальцем…
– Никуда не денешься! Парень повелевает всем жидким и мокрым, – сказала Улита.
– Не проще ли сказать «водой»? – поинтересовался Мефодий.
Ната сжала его руку. Мефодию стало неудобно: что подумает Даф. С другой стороны, выдирать руку было бы смешно.
– Я знаю, что говорю! – осадила Мефа Улита.
Она подняла кусок льда, лизнула его и бросила в бассейн. Даф, опасаясь, что осколки льда попадут в нее или в кота, отступила на шаг.
– Что-то мой котик беспокоится! Давно его таким не видела! – сказала она, наглаживая Депресняка.
– Просто стоишь и стучишь зубами! И кто это сделал – мальчишка… – продолжал Арей, которому непросто было признать свое поражение.
– Не мальчишка! Это сделал тот. Сложно предположить, что мальчишке захотелось бы после этого идти в подвал и вталкивать себя в этот каменный склеп, – веско сказала Даф.
Арей кивнул.
– Так оно и есть, светлая… Другое дело, что есть вещи, совершенно непонятные. Дыхание Кводнона могло вселиться только в кого-то одного. Сейчас же там внизу уже двое… Значит, или мы чего-то не знаем, или…
– Или? – быстро спросила Даф.
– Или оно вселилось совсем не в того, в кого мы думаем. Я склоняюсь к мысли, что Чимоданов и Мошкин не были посланцами Кводнона, – заметил Арей.
Он стоял у стены и разглядывал картину в стеклянной раме с таким вниманием, будто созерцал редкое произведение искусства. Между тем это был всего лишь портрет горбуна Лигула.
– Почему?
– Во-первых, посланец изначально был один. Во-вторых, будь Кводнон в Чимоданове, он не сумел бы выбраться из его тела, когда тот уже попал в трещину. Следовательно, милый скромный молодой человек, а именно такое впечатление оставил у меня Мошкин, не стал бы заковывать старого мечника в глыбу льда затем лишь, чтобы скакануть в тесный вертикальный гроб в подвале. Если же допустить, что Кводнон изначально скрывался в Мошкине, неясно, каким образом в подвале оказался Чимоданов. Насилия-то никакого не было! – спокойно продолжал барон мрака.
– Хорошо. Но как они очутились в трещинах? – спросила Даф.
Арей пожал плечами. Он по-прежнему смотрел на картину.
– Их принудили к этому. Принудил кто-то, обладающий даром тотального зомбирования. Кто-то, кому достаточно взгляда или жеста, чтобы заставить кого угодно сделать что угодно… Кто-то, по часу своего рождения имевший доступ к мечу Древнира.
– Мефодий? – спросила Улита.
– Нет, не Мефодий, – жестко сказал Арей, оборачиваясь. – Его дар не такого рода. Их мог заставить только…
Закончить он не успел. Все произошло мгновенно. В воздухе, в полутора шагах от Мефодия, повис меч Древнира. Ната, ловкая как кошка, бросилась к нему. Однако Мефодий успел первым. Он схватил меч прежде, чем пальцы Наты успели царапнуть его рукоять.
Одновременно клинок появился и у Арея. Его лезвие описало широкую дугу, устремляясь к шее Наты, однако внезапно встретило лезвие другого меча. Буслаев парировал удар не задумываясь. Парировал лезвием у рукояти, иначе не сумел бы отвести меч. Вдруг Мефодий понял, зачем барон мрака смотрел на картину! Ему нужно было стекло рамы, чтобы наблюдать за Натой.
– Не мешай! Прочь! Ты не понимаешь! – крикнул Арей.
Но прежде чем он успел вновь занести меч, Ната змеей скользнула к внутренней двери и захлопнула ее за собой. Слышно было, как отъехала мраморная плита. Оттолкнув с дороги Мефодия, Арей тремя короткими яростными ударами снес дверь и ринулся в погоню.
Даф испуганно вцепилась в Мефодия, пытавшегося подняться и кинуться следом. Депресняк шипел, выгибая спину вопросительным знаком. Время замерзло.
Наконец Арей появился из подвала. Он шел тяжелыми шагами, глядя себе под ноги. Все недовольно уставились на его меч, ожидая увидеть на лезвии кровь. Однако лезвие было чистым.
– Поздно, – сказал барон. – Я опоздал. Она уже там, в трещине. Мой меч бессилен.
– Зачем вы пытались зарубить ее?
– Я пытался убить не ее, а того, кто захватил тело. Если Кводнон придет к власти, капля крови, которая не пролилась сейчас, станет океаном. Зачем ты остановил меч? Почему помешал? Тебе не пришло в голову, что Кводнон зарубил валькирию или кто там его охранял, находясь в ее теле? – В голосе Арея звучала ярость.
– Она не виновата. Меч убил бы двоих, – сказал Мефодий, вспоминая лицо Наты. Арей хмыкнул.
– Это лишь одна из причин. Благие побуждения, сдается мне, чаще всего идут довеском к какому-нибудь иному мотиву. Потому мрак и процветает.
– Ну и почему же я остановил ваш клинок? – сердито спросил Мефодий. Его бесила привычка Арея искать в хороших поступках темную составляющую.
– Ты остановил меч, потому что она держала тебя за руку. Я видел это в стекле. Контактное зомбирование. Я уверен: она хотела, чтобы ты бросился на меня с клинком Древнира. Когда же это не удалось – ты все же делаешь успехи, мой мальчик – Кводнон приказал ей самой вызвать меч. И опять – ты опередил ее.
– А все-таки вы его терпеть не можете! Этого Б.К.! – буркнул Мефодий, глядя на меч в своей руке. Арей пристально посмотрел на него.
– Мраку не нужен старый властитель-неудачник, позволивший златокрылым поразить себя. Мраку нужен иной повелитель. Чуть менее свирепый, гибкий, как хлыст, лукавый со смертными, предсказуемый для соратников. Способный играть по новым правилам, так как эпоха Средневековья давно минула. Это понимают все, в том числе и Лигул. Не так ли, господин всезнайка?
Мечник мрака пристально взглянул на портрет. Горбун, помедлив, кивнул с кислой миной. Он предпочел бы, чтобы мальчишка всего этого не слышал.
«О нет! Неужели Мефодий обладает всеми этими качествами? С кем я связалась?» – подумала Даф почти с ужасом.
Мефодий подошел к двери и посмотрел на отъехавшую плиту. Спускаться вниз ему совсем не хотелось. Тошно было представить, что там, в безумной тесноте, в пыльных щелях, стоят трое. В одном из них царит Кводнон, двое же других – его послушные слуги. Мефодию стало противно и мерзко. Словно кто-то затолкал ему в душу грязную тряпку.
– Подумать только! Мы их сюда заманили! Я и Даф! – сказал он с болью. – Искали по всей Москве, и для чего?
Арей сгреб его за ворот и подтянул к себе.
– Прежде чем угрызаться, кое-что запомни!.. Первое, в том не наша вина. Кводнон нашел бы их везде, даже спрячь мы всех троих в Тартаре. Второе, они еще живы и будут живы до тех пор, пока Кводнон не получит главной фигуры! Длинноволосого красавчика с инициалами МБ, полного магических сил! Ты понял?
– Да, – подтвердил Мефодий.
Отпустив его, Арей мечом начертил на стене несколько рун. Ни Мефодий, ни Даф, на которую он искоса взглянул, представления не имели, что эти руны означают. Возможно, речь шла о тайном ритуале мрака, а возможно, Арею было проще думать таким образом.
– Кводнон не сможет вселиться в тебя, пока ты не займешь щель в камне. Щель, которая передаст тебе силы всех троих, исторгнет твой эйдос и поселит в твоем теле дух Кводнона… Влиять на твои поступки Кводнон напрямую не может. Заметь: напрямую… Существуют и иные, непрямые способы, – продолжал Арей.
– Точно не может? – усомнился Мефодий.
– Будь он способен на это, он сделал бы это сразу, вдохнув в тебя посланца. И уже потом, пользуясь твоими силами – а он, поверь, в отличие от тебя умеет это делать – он расправился бы с остальными. Но твоя защита, о которой ты даже не подозреваешь, слишком сильна. В результате Кводнон предпочел напасть на девчонку.
– И что же нам делать? – спросила Даф.
Ей, наконец, удалось усмирить Депресняка. Кот уже не шипел, хотя все еще ощущалось, что он напряжен. Причем основное беспокойство для кота исходило, как видно, от Мефодия. Кот не отрывал от него красных глаз и щерил мелкие зубы. Похоже, что-то в Мефодий не нравилось ему или казалось подозрительным.
– Странно… Он же неплохо к нему относился! – подумала Даф.
– Что нам делать? Как быть? Кто виноват? Ты че, больной? И скока стоит? Эти пять вопросов определяют действительность на двести лет вглубь и на триста лет вперед. Особенно популярны вопросы три и пять, – проворчал Арей. – А делать нам вот что, дорогая светлая! Продержаться ближайшую ночь и, возможно, еще одну после этой. Мефодия нельзя ни на минуту оставлять одного… Мы будем дежурить все по очереди. Я внизу, в подвале. Улита в приемной. А ты, Даф, хм… пожалуй, тебе придется на ближайшее время стать его тенью. Чуть что хватайся за свою многозарядную дудочку!.. И, кстати, совет: не давай ему спать.
– А спать-то почему нельзя? – удивилась Даф. Арей оскалился, что с учетом ситуации могло означать улыбку.
– Мрак сильнее во сне. Именно тогда все темные желания лезут наружу, – сказал он.
* * *
Помня приказ Арея стать тенью Мефодия, Даф отправилась в его комнату. Лукавая кровать-перевертыш, разрубленная мечом Древнира, исчезла. Теперь ее заменяло старинное ложе, очень неудобное на вид и жесткое. Заинтересовавшись, Дафна обнаружила сбоку медную табличку:
Запасники Тартара.
Наименование: ложе.
Инн. № XXVIII
Предыдущий владелец: Прокруст
– Откуда это? – спросила Даф.
– А-а-а… Тухломон подсуетился! – махнул рукой Мефодий.
– И как, спать можно?
– Вообще я хотел бы что-нибудь помягче. А это даже хуже раскладушки. Похоже, у Прокруста был сколиоз, если он спал на такой деревяшке. Там еще такие штуки были, которые тебя опутывают, когда ты ложишься, но я их мечом отсек. А чем это ложе-то провинилось, что в Тартар попало? – поинтересовался Мефодий, зевая.
Даф подумала, что расскажет ему об этом в следующий раз.
Они играли сначала в шахматы, потом в шашки, затем в карты. Наконец и карты выпали у Мефодия из рук. Король стал путаться с валетом, а у бубновой дамы обнаружилась вдруг неприятная песья морда.
Мефодия клонило в сон. Веки смыкались. Ему смутно чудилось, что к каждой реснице привязали по прочной леске и теперь за них тянут маленькие человечки. Кроме того, что-то жгло его шею с правой стороны, там, где на вороте был мак. Мефодий несколько раз принимался чесать шею ногтями. Зуд как будто прекращался. И снова его голова начинала опускаться.
– Эй! – сказала Даф. – Эй! Ты не спишь? Мефодий очнулся. Его голова мотнулась назад.
– Угум… – сказал он.
– Угум – спишь или угум – не спишь?
– Угум – это просто угум… Слово, которое значит все, что ему хочется значить… Не сплю. Просто задумался.
– Я так и поняла. Подумать иногда бывает полезно… В смысле, прежде чем сделать что-нибудь еще… – вежливо согласилась Даф.
– А как ты ухитряешься так долго не спать? – спросил Мефодий.
– Ну… – протянула Даф. – Мы же тренировались в Эдеме… И потом, что такое по большому счету сон? Сброс мыслей и заморочек предыдущего дня, чтобы назавтра все начать с нового листа.
– И долго вы там не спали? – спросил Мефодий. «Пятьдесят лет», – хотела сказать Даф, что было правдой, но вместо этого ответила:
– Ну некоторое время… Не помню точно.
– Но больше двух суток?
– Чуть-чуть больше, – сказала Даф, успокаивая себя тем, что не слишком соврала, так как не называла точных цифр.
Она старалась лишний раз не подчеркивать, что старше Буслаева почти на тринадцать тысяч лет. В конце концов, время в Эдеме идет совсем не так. Не на пустом же месте появляются сказки о людях, которые, заблудившись и проведя всего день или два у загадочного народца, возвращались в свое селение спустя двести лет.
Даф подошла к окну и выглянула сквозь прорезь сетки. Судя по звездам, было около трех часов. Осталось продержаться до рассвета, хотя и тогда наверняка не станет легче. В конце концов, Чимоданов угодил в подвал вообще средь бела дня.
Голова Мефодия вновь начала клониться. Даф несколько раз окликнула его, но он уже не отвечал. Она хотела потрясти его, но отчего-то засмотрелась на его профиль, светлые волосы.
«А ведь в нем нет ничего особенного. Или есть? Все так запутанно. Иногда мне кажется, что я люблю его, а иногда мне на него плевать… Хоть бы его и вообще не было. И зачем я надела тогда ему на шею свои крылья?» – подумала она не в первый уже раз. Сомнения, извечные сомнения, неразлучные с любовью, опять начинали подтачивать ее.
Даф протянула руку, чтобы коснуться плеча Мефодия и разбудить его, как вдруг что-то не то укололо, не то обожгло ей внутреннюю часть запястья. Это было неведомое прежде ощущение – ее и жгло, и одновременно морозило. Ей чудилось, что по сосудам ползет лед, сковывая горячую кровь. Даф вскрикнула и уставилась на запястье. Там подрагивали два красных шарика крови – след укуса.
Мак на воротнике у Мефодия превратился в ледяную змейку. Она обвилась вокруг шеи, укусила в сонную артерию и, став тонкой как нить, протиснулась внутрь сквозь след от укуса. Все произошло почти мгновенно.
«Это из-за меня! Я пропитала мак своей кровью! Кровь рожденной в Эдеме дает силу артефактам мрака! Я, страж-хранитель Мефодия, погубила его!» – подумала Даф.
Мысль была ясная, однако саму Даф все сильнее охватывало безразличие. Это было то самое безразличие, которое накатывает порой среди ночи, когда, проснувшись случайно, пытаешься думать о вещах, представляющихся ужасно важными днем. И вещи эти кажутся неважными, посторонними, мелкими. Даже то, что все мы когда-нибудь умрем, не ужасает. Просто хочется нырнуть в сон и остаться в нем как можно дольше.
Ощущая странную, ватную слабость Даф сползла на пол и положила голову на колени Мефодию. Флейта выскользнула из ее пальцев.
– Депрес… няк… – с усилием выговорила она, с облегчением уронив в пустоту последнюю часть слова.
Лед в ее крови окончательно потушил огонь. Даф провалилась в глубокий магический сон.
На Мефодия же ледяная змейка подействовала иначе. С минуту он оставался неподвижен, находясь в забытьи, которое Дафна приняла за сон. Затем глаза его открылись. Он встал, ощущая, как нечто постороннее, чужое скользит по его жилам. Видя, что стало с Дафной, он хотел позвать на помощь, но ни речь, ни тело ему больше не повиновались. Ноги двигались, как у манекена; руки же, напротив, обрели пластику змеи.
Артефакт мрака управлял им. Сознание стало гостем в собственном теле. Гостем ненужным, нелепым, которому не указывают на дверь потому лишь, что забыли о его существовании. Ну сидит себе в углу и сидит…
«Хоорс!» – крикнул Мефодий, вспомнив, что когда-то уже оказывался в подобном положении. – «Это ты?»
Молчание, тишина и неведомый звук: точно сквозняк мысли, в котором смутно улавливалась насмешка.
«Нет, не он! Конечно, не он… Зачем я вообще так подумал?» – понял Мефодий. С Хоорсом он еще пытался бороться, хотя и безуспешно. Здесь же не было и борьбы. Контроль над телом отобрали у него мгновенно и жестко. Даже яблоки глаз двигались теперь по воле ледяной змеи.
Мефодий увидел, что подходит к окну и извлекает из футляра меч Древнира. Чувствовал, как кривится в усмешке его рот, когда палец скользит по зазубринам. Затем Мефодий обнаружил, что его тело подходит к кровати, сдергивает с нее покрывало и набрасывает его себе на руку, пряча меч.
«Зачем?» – подумал Мефодий и тотчас догадался: в приемной Улита, а в подвале Арей. Ледяная змейка хочет поразить их клинком из-под покрывала прежде, чем они заподозрят измену. Битва полна превратностей. Улита и Арей отличные бойцы. Если же тело Мефодия пострадает – в него невозможно будет вселиться.
Мефодий видел, как идет к двери, сжимая рукоять меча.

0

13

Глава 15 УМРИ – ПОДВИНЬСЯ!
Антигон был сосредоточен. Антигон нюхал воздух. Антигон щипал себя за бакенбарды. Антигон вертелся на месте. Антигон искал путь…
Ирка нетерпеливо ждала, пока ее слуга определится, однако торопить его не решалась. Все происходило на тесном асфальтовом пятачке у дома, окруженном припаркованными машинами. Окна сонно мигали и гасли. Дом погружался в сон. На балконе третьего этажа кто-то меланхолично курил. Затем красной точкой окурок устремился к земле. Человек ушел. Свет погас.
Наконец Антигон подпрыгнул выше обычного и повернулся к Ирке.
– Буслаев там! Антигон точно знает, где его искать! Нас ждет битва! Антигон тоже будет сражаться, – сказал он с торжеством.
«Битва…» – подумала Ирка с воодушевлением.
Она испытывала то легкое, почти нереальное бесстрашие, которое бывает только во сне.
«Его невозможно не узнать. Когда его дыхание покинет тело, оно станет видимым даже в полдень. Это призрак всадника на рыжем коне. Сражайся с ним так, как ты сражалась бы с обычным всадником. Для твоего оружия призрак будет уязвим», – вспомнила Ирка слова валькирии.
У нее и раньше была хорошая память, теперь же все, что она видела и слышала, отпечатывалось в ней, точно в сырой глине.
– Антигон тоже будет воевать!
Домовой кикимор повернулся на пятках. На нем появился ржавый панцирь и съезжавший на глаза шлем с шишаком. В руке он держал булаву, такую тяжелую, что ее приходилось волочить за собой. Ирка подумала, что домовой выглядит, как дряхлый царь Додон, собравшийся на дряхлости лет в поход.
Однако смешным Антигон казался только самой Ирке. Его румяное лицо выражало крайнее удовольствие.
– Антигон – жуткий монстр! Он поубивает всех врагов! Он служит только своей мерзкой хозяйке! – сказал потомок кикиморы с глубоким удовлетворением.
– Бесспорно, – согласилась Ирка, отодвигаясь, чтобы жуткий монстр не отдавил ей булавой ногу.
На улице послышался оглушительный треск. Одинокая фара, грозная как глаз циклопа, прочертила ночь. Появившись из-за угла дома, к ним подлетел мотоцикл. За рулем сидел кто-то большой, кожаный…
Ирка на всякий случай материализовала доспехи и копье. Антигон, волоча за собой булаву, ринулся было в атаку, но неожиданно остановился и плюхнулся на колени, демонстрируя уважение и покорность.
Тем временем кожаный человек склонил перед Иркой голову.
– Приветствую тебя, валькирия! Я Эссиорх!
Ирка пораженно уставилась на талисман. Камни соприкасались в правильной цветовой последовательности. Это означало, что она невидима. Тем не менее ее определенно видели.
– Не удивляйся! Я не страж. Я хранитель… – мягко пояснил Эссиорх. – Я призван показать тебе дорогу. Время решающей схватки близится. Садись на мотоцикл!
– Как вы вообще узнали, что я здесь? И кто такой хранитель? – спросила Ирка, сведения которой о запредельном мире состояли из одних прочерков и вопросительных знаков.
– Садись на мотоцикл! На твои вопросы я отвечу по дороге!.. Лучше было бы вообще обойтись без мотоцикла, но ты еще не умеешь телепортироваться. Потому я и вернулся за ним.
– Откуда вам известно, что я не умею теле… – изумленно начала Ирка. Она была убеждена почему-то, что никто в магическом мире не заподозрил того, что валькирия стала другой. И вот…
– В путь! – поторопил ее Эссиорх.
Ирка послушно забралась на мотоцикл позади Эссиорха. Тот сразу газанул, и грохочущая двухколесная машина вырвалась на дорогу.
– Постойте! Мы забыли Антигона! – крикнула Ирка.
– Домового кикимора-то? Никогда не слышал, чтобы они терялись, – удивился Эссиорх, не делая никаких попыток затормозить.
Проносились улицы. Лукаво подмигивали светофоры. Путалась дорожная разметка. Смазывались машины. По Москве ли они мчались, по параллельному ли миру, который только притворялся Москвой, – ничего нельзя было сказать. Обхватив руками кожаную талию своего спутника, Ирка слышала лишь оглушительный треск мотоцикла, к которому Эссиорх так и не удосужился приделать глушитель.
Наконец мотоцикл затормозил у какого-то дома в центре. Ирка успела только заметить цифру 13, мелькнувшую из-за строительных лесов. Она даже особенно не удивилась, когда прямо перед ней возник Антигон.
Домовой кикимор не выглядел запыхавшимся. Он лениво чесал нос и с прежним маниакальным упорством таскал за собой тяжеленную булаву.
– Гадкая хозяйка и противный страж добирались ужасно долго! Жуткий монстр успел соскучиться! Он, конечно, мог победить всех и сам, но решил не лишать вас удовольствия! – пожаловался Антигон.
Не отвечая, Эссиорх отогнул строительную сетку и приблизился к двери.
– Руна пятого измерения! – пояснил он Ирке вполголоса, показывая на что-то, чего она почти не могла различить в темноте.
Антигон, ухитрившийся взвалить булаву себе на плечо, протиснулся между ними и с самым решительным видом остановился у двери.
– Кошмарный хранитель отвратной хозяйки! Посади Антигона себе на плечи! Он будет крошить всех подряд! – обратился он к Эссиорху.
– Ну уж нет. И не надейся! – сказал Эссиорх, не без оснований опасавшийся за сохранность своей головы.
Оглянувшись на Ирку, он открыл дверь. Они стояли в огромной приемной, освещенной полусотней свечей и факелов. На стенах в черных рамах висели картины преимущественно мрачного содержания. Правее был еще один проход. Сорванная с петель и разрубленная дверь лежала рядом.
Эссиорх, поманив за собой Ирку, двинулся в ту сторону, как вдруг, вскрикнув, отбежал и опустился на колени. Ирка увидела, что на полу неподвижно лежит девушка, сжимающая в руке сломанную рапиру.
– Улита! – крикнул Эссиорх.
Он приложил ухо к ее груди, слушая удары сердца.
– Жива! – сказал он наконец с облегчением.
Бросившись к фонтану, он стоявшей рядом чашей зачерпнул из него, как ему казалось, воды и плеснул на Улиту. Веки ведьмы дрогнули. Она открыла глаза и облизала губы.
– Отличное крымское вино. Кажется, сегодня наш фонтанчик бьет «Черным полковником»?.. Кого я вижу? Привет, Эссиорх! Надеюсь, ты воспользовался моей беспомощностью?
– Ты не ранена? С кем ты сражалась?
– С Мефодием. Он появился с какой-то тряпкой на руке и ударил меня мечом. Я чудом успела подставить рапиру. Меч разрубил ее, но провернулся в руке и удар пришелся плашмя.
– Тебе повезло.
– Ну не то, чтобы совсем повезло… На рапире был охранный заговор. Иногда полезно иметь не сильное оружие, а счастливое. Так что Буслаев сел в лужу. Мог меня добить, а не добил.
– Это не Мефодий! Он не мог! – не выдержала Ирка.
– Разумеется, я же только притворяюсь, что меня чуть не прихлопнули! Я известная симулянтка! – сказала Улита, с удивлением разглядывая пустое пространство слева от Эссиорха.
– Кто это там? – шепнула она Эссиорху.
– Никого. Тебе почудилось, – твердо сказал хранитель.
– Угу. Почудилось. Разве я спорю? Глюки приходят и уходят, а настоящие друзья остаются. Если же кто-то из друзей ушел, значит, он тоже был глюк, – послушно согласилась Улита.
Снизу послышались громкие голоса. Зазвенела сталь. Не сговариваясь, Эссиорх, Ирка и Улита метнулись туда.
* * *
Когда меч сломал рапиру Улиты и оглушил ведьму, ледяная змейка заставила Мефодия перешагнуть через ее тело и направиться к низкой двери, ведущей в подвал. Добить Улиту она не пыталась. Мефодий понял, что артефакт, получивший власть над ним, существует отдельно от Кводнона, хотя и подчиняется ему. Будь иначе – Кводнон, без сомнения, добил бы Улиту.
Напрягая всю волю, что у него была, Мефодий пытался перехватить контроль над телом. Однако все, что он сумел – это моргнуть, и то единственный раз.
Мефодий спустился по лестнице туда, куда ни за что не хотел бы спускаться. Место это казалось ему мрачным, как склеп. Арей неподвижно сидел на нижней ступеньке подвала. Когда сверху брызнул свет, он встал и поднял голову.
Взгляды их встретились. Вслед за тем Арей сделал быстрое движение мечом и сорвал с руки у Мефодия покрывало. Сверкнуло лезвие меча. Взгляд барона мрака стал презрительным.
«Это не я!» – хотел крикнуть Мефодий. – «Не я!»
Но Арей, кажется, понял это и без него.
– О! – сказал Арей. – Прекрасная тряпочка! Я вижу, Кводнон, ты добрался и до этого сердца!.. Что же теперь? Ты надеешься, что мальчишка меня прикончит, а затем ты вселишься в его тело окончательно? А что, если будет иначе? Ведь я вполне могу зарубить его!
С этими словами он сделал несколько резких выпадов мечом и, дождавшись, когда Мефодий попытается нанести встречный удар, ловко вышиб у него клинок. А в следующий миг Мефодий ощутил, как холодная сталь коснулась его шеи.
– Что ты скажешь на это, Кводнон? Нет тела – не во что вселяться, не так ли? – с издевкой спросил барон мрака.
Внезапно от головы Наты, которая, точно в коконе, стояла в тесной нише, отделилось фиолетовое сияние. Заполнив подвал, сияние сгустилось. Арей и Мефодий увидели всадника на рыжем коне.
Призраку тесно было в подвале. Ноги коня по колено уходили под пол. Арей обернулся.
– Призрак! Но точно как при жизни! – глухо сказал он.
Три фиолетовых луча от голов Наты, Чимоданова и Мошкина скользнули к всаднику. Сошлись воедино. Встретились.
– Прочь, мечник Арей! Отойди! – прогрохотал Кводнон. – Как посмел ты встать на пути у своего властелина?
– Ты никогда не был моим властелином. Я потому и служу мраку, что во мраке каждый за себя. Разве не этому ты учил нас когда-то? – мрачно отвечал Арей.
– Когда-то ты был верен мне, – сказал Кводнон.
– Возможно. Но когда я полюбил смертную – мрак уничтожил ее. Уничтожил потому, что ты сам написал такие законы!.. Теперь же я служу мраку лишь потому, что путь к свету для меня навеки закрыт…
– Ты все так же строптив, Арей, – гулко отвечал Кводнон. – А теперь уйди! Мне нужен мальчишка!.. Тебе не справиться со мной сейчас… ты это знаешь.
Арей посмотрел на Мефодия и мечом чуть приподнял ему подбородок.
– Почему ты думаешь, что я не прикончу его? – спросил он.
Призрак расхохотался, натягивая поводья. Конь, всхрапывая, переступал с ноги на ногу.
– Почему нет? Ты никогда не умел перешагивать через людей. Потому-то ты и не сумел добиться большего, барон. Червячок сентиментальности всегда точил твое сердце… Лигул и тот обскакал тебя… Давай! Прикончи мальчишку! Или ты привязался к нему?
Арей, оскалившись, занес меч. Мефодий ждал. Ему хотелось закрыть глаза, но он не мог и этого…
– Ну! Бей! – поторопил Кводнон.
Арей нанес удар, однако клинок скользнул над головой Мефодия. Развернувшись, Арей обрушил его на Кводнона, пытаясь поразить его снизу, под щит.
Это ему вполне удалось, однако меч прошел сквозь пустоту. Кводнон ухмыльнулся. Его конь толкнул Арея грудью и сбил мечника с ног. Казалось, Арей мог бы встать, но он не поднимался. Фиолетовое сияние, такое же, как окружало Кводнона, охватило теперь и тело мечника мрака.
Тем временем, склонившись с коня, призрак схватил Мефодия за руку и потянул его к средней щели. Нити, связывающие Кводнона с тремя пленниками камня, пульсируя, натянулись. Буслаев внезапно понял, что это они дают призраку власть над миром плоти.
Совсем близко он увидел страшное лицо с редкой бородой и острыми скулами. Глазницы были пусты. Сквозь них слабо просматривалась стена.
– Не хочу! – закричал Мефодий, каким-то чудом получив на миг власть над губами. – Нет!
– Бесполезно! Теперь мы станем едины!.. Сейчас я еще слаб, но, получив твои силы – обрету власть! Над этим миром сомкнется мрак! – прошипел призрак.
В этот момент в подвал ворвались Ирка, Эссиорх и Антигон.
Почуяв что-то, Кводнон резко повернул голову. Его узкое лицо стало тревожным. Могучая рука вскинула щит. Эссиорх и Антигон бросились на него с разных сторон, Ирка же пока мешкала.
Потомок домового и кикиморы с громким воплем метнул булаву, которая прежде казалась Ирке тяжелее его самого. Булава ударила призрака в грудь и, превратившись в яркий шар, отбросила его на полметра. Рука Квондона разжалась. Мефодий упал не в трещину, но около нее. Из щели тянуло сладковатым могильным сумраком.
Дальше все происходило дробно. В водах реальности, подгребая под себя лапками тину бытия, сладко барахтался вымысел. В сознании Мефодия, все еще находившегося во власти змейки, запечатлелись лишь отдельные кадры. Вот Эссиорх обрушивается на Кводнона, однако призрак еще силен, и он отбрасывает Эссиорха жестким ударом щита в лицо. Вот Кводнон направляет коня, пытаясь копытами столкнуть Мефодия вниз, в трещину. Ниша расширяется, точно огромный рот, готовый проглотить его. Буслаев видит, как блестит сбруя и пламя вырывается из конских ноздрей. Время замирает. Фиолетовые нити, связывающие Кводнона с Натой, Чимодановым и Мошкиным, утолщаются. Призрак жадно пьет из них энергию, готовясь к завершающей фазе битвы.
Дальше Мефодий слышит знакомый голос, повторяющий его имя. Он пытается узнать его, и ему это почти удается, но потом мысль, совсем верная по сути, уходит куда-то наискосок и вверх… И тут он видит, что Кводнон кричит и заваливается вбок…
Ирка, не задумываясь, метнула копье. Произошло это спонтанно, неожиданно для нее самой. Она поняла, что сделала это, тогда лишь, когда копье уже отделялось от ее руки. Вспышка света была резкой, как удар кнута, и испепеляющей, как молния. Арей заслонил лицо ладонью, Мефодию же почудилось, что он ослеп.
Копье рассекло воздух и поразило всадника на рыжем коне в шею чуть выше щита.
Призрак взревел, откинулся назад и попытался выдернуть копье. Наконец ему это удалось, но вместе с копьем он вырвал из себя и призрачную жизнь. Энергия иссякала. Три фиолетовые нити поочередно лопнули. Копыта коня, которые должны были коснуться Мефодия, коснулись его, но они не имели уже власти над материей. Мефодий ощутил лишь холод, когда они прошли сквозь него.
Буслаев ощутил острую боль и схватился за шею. Он решил, что ранен и Арей зацепил-таки его своим мечом, но нет. Послышался звон. Ледяная змейка, выскользнув из раны, упала на пол и теперь пыталась скрыться в одной из трещин. Антигон наступил на нее. Что-то хрустнуло. Тогда домовой кикимор убрал сапог – и Мефодий увидел раздавленный мак.
У него на глазах мак посерел, потемнел и внезапно рассыпался пеплом.
Ирка бросилась к Мефодию и, помогая ему подняться, оттащила его от щели. Затем, едва понимая, что делает, обняла и поцеловала в щеку ближе к уху. Все вышло стихийно, она совершенно не собиралась этого делать.
Мефодий, недоумевая, пальцами коснулся места поцелуя.
– Даф? Это ты? – вполголоса спросил он, никого не видя рядом с собой.
Это короткое слово ударило Ирку как кнут. Она вскрикнула и выбежала из подвала. Ей чудилось, что мир, окружавший ее, рвется точно бумажный. Хотелось лишь одного – превратиться в лебедя и скорее умчаться отсюда, дав ветру затушить пожар, пылавший у нее внутри. За Иркой, укоризненно качая головой, засеменил Антигон.
– Мефодий Буслаев! Ты добрая, замечательная козявка! – мстительно сказал он.
Мефодий изумленно посмотрел ему вслед, но увидел только быстро удаляющиеся короткие ножки.
Три полусферы, ограждавшие щели в полу, погасли. Присев на корточки, Мефодий всмотрелся в лица тех, что были рождены с ним в один час. Ему почудилось, что щеки их порозовели. И это явилось уже добрым знаком, так как до того они были цвета рыхлого гипса.
А затем Чимоданов вдруг чихнул – смешно и нелепо. Чихнул и открыл глаза.
– Кто посмел меня сюда засунуть? Пусть имеет в виду: он нарвался! – сказал он сердито.
Арею удалось, наконец, встать. Его шатало. Он опирался на меч.
– Кводнон изгнан, и, похоже, окончательно. Странные дела творятся в Датском королевстве! – буркнул он.
– А кто его изгнал? Вы? – недоумевая спросил Мефодий.
Арей покачал головой.
– Нет. Думаю, здесь была валькирия! – мрачно сказал он.
– Откуда вы знаете?
– Только ее копье могло уничтожить Кводнона… К тому же это нелепое существо, которое только что здесь крутилось… Валькирии любят окружать себя такими шутами гороховыми.
Мефодий вспомнил странное прикосновение к своей щеке, голос, окликнувший его, и… вновь зашел в тупик. С какой это радости валькирия поцеловала его?
Деятельный Эссиорх тем временем извлек из щели Чимоданова и теперь тянул наружу Нату. Евгеша Мошкин терпеливо ожидал своей очереди. Вид у него был уже вполне бодрый, разве что недоумевающий. Мефодий мимолетно подумал, сколько вопросов им сейчас предстоит услышать.
Взгляд Арея, продолжавший озирать подвал, остановился на Эссиорхе.
– О, кого я вижу! Светлый! – сказал он удивленно. – Не помню, чтобы я тебя приглашал!
– Я явился без приглашения! Кводнон, прежде всего, враг света! – с вызовом ответил Эссиорх.
– Кто спорит? – мягко сказал Арей. – Делить врагов – дурной тон. Как насчет небольшой битвы с летальным исходом? А то, похоже, Кводнона прикончили без нашей помощи. Ты готов к сражению, светлый?
Меч Арея дразняще коснулся плеча Эссиорха. Тот, пылая от негодования, отступил. В руке у него материализовалась флейта.
– Не зли меня, слуга тьмы! Ты пожалеешь! – воскликнул он сердито.
– Ого! – сказал Арей и вновь легко ужалил Эссиорха мечом. – Пожалею? Ну и отлично!.. Начинай играть на своей гармошке!..
– Нет! Не надо! Перестаньте вы оба! – крикнул кто-то.
Арей обернулся. На лестнице стояла Улита. На скуле, которой плашмя коснулся меч Мефодия, набухал синяк.
– Не трогай его! – крикнула Улита, бросаясь к Эссиорху и обнимая его за шею. Арей недоумевающе хмыкнул.
– Вот так номер. Да тут, оказывается, все друг друга знают! И где вы познакомились?
– Обстоятельства были просто сказочные! Прям бери ручку и пиши роман! Он спас мне жизнь! – мечтательно сказала Улита.
– Ой ли! – произнес Арей.
– Я серьезно, ну, во всяком случае, честь! – поправилась Улита.
– Уже теплее, хотя все еще сомнительно! – снова сказал Арей и занялся изучением лица Эссиорха.
Что он на нем увидел, сказать было сложно, однако меч опустил.
– Надеюсь, светлый, у тебя серьезные намерения? Я очень привязан к этой девушке, не говоря уже о том, что на обучение новой секретарши могут уйти годы, – прищурившись, спросил он у Эссиорха.
Улита, видя, что прямой угрозы Эссиорху уже нет, услышав такой вопрос, быстро отстранилась и пристально уставилась на своего поклонника.
– Да, кстати!.. Про намерения! Как же я сама забыла спросить? – спохватилась она.
– Я очень привязан к тебе, Улита. Ты всегда можешь рассчитывать на мою дружбу, поддержку и сопереживание! – краснея, отвечал Эссиорх.
Улита фыркнула.
– Издеваешься? – поинтересовалась она.
– Нет. Просто ты ничего не понимаешь в любви, – отвечал Эссиорх.
– Угу, – кивнула Улита. – Где уж нам, дуракам?
– Я серьезно. Для тебя любовь – это пляска гормонов, разбитые носы и пожары в казино. Любовь же – это когда люди спокойно, взявшись за руки, идут по дороге жизни. Если один упадет – другой помогает ему встать, – сказал Эссиорх. Улита немного оттаяла.
– Хм, скучновато как-то!.. Правда, идея про взяться за ручки мне нравится! В ней видится перспектива… Надо это осуществить, а там видно будет, куда можно зайти, держась за ручки.
Эссиорх потупился.
– Значит, так! – продолжала распоряжаться Улита. – Ты завтра утром свободен? Шеф, я беру отгул!.. Комиссионеры как-нибудь перекантуются без регистрации!.. А ты, Эссиорх, не увиливай! Я сяду к тебе на мотоцикл, и мы покатимся по дороге жизни. Как насчет хорошего загородного шоссе?
Эссиорх, помедлив, кивнул. Идея показалась ему привлекательной. Похоже, вопрос теперь был только в том, удастся ли ему напоить железного коня неудачливым бензином.
Все это время Арей продолжал с любопытством изучать Эссиорха.
– Звучит недурно. Дружба, поддержка, сопереживание… Иногда мне хочется поиграть по правилам света… – проговорил он в мрачной задумчивости. – Ладно, светлый, учитывая, что завтрашний день вы уже распланировали, наша дуэль откладывается до другого раза…
Эссиорх слегка поклонился.
– Если вам захочется бросить мне вызов, я всегда к вашим услугам, – сказал он Арею, повернулся на пятках и исчез.
Вскоре с улицы донесся удаляющийся рев мотоцикла.
– Серьезный молодой человек! Хотя, конечно, немного зануда, – заметил Арей.
– Всегда мечтала стать женой зануды! Мне с ним будет надежно как в бронепоезде… – сказала Улита мечтательно.
Арей некоторое время стоял неподвижно, а затем стал неторопливо забрасывать пустые щели камнем. Ната, Чимоданов и Мошкин помогали ему.
– Все закончилось более-менее благополучно. Не так ли, друг мой Мефодий? Теперь, когда карта Кводнона бита, личность нового властелина мрака определилась окончательно. А, господин Буслаев? – сказал Арей.
Ему никто не ответил. Мефодия в подвале уже не было. Не так давно он покинул его, спеша к Дафне. У него было ощущение, что она вот-вот очнется.

Сноски
Note1
Если бы угодно было судьбе (лат)
Note2
Если не излечивает железо, излечивает огонь (лат)
Note3
Так вы не для себя приносите шерсть, овцы. Так вы не для себя мед собираете, пчелы. Так вы не для себя плуг тащите, волы (лат). Вергилий
Note4
У того мощь дуба и тройной меди (лат). Гораций, «Оды"
Note5
Ненависть ко всему роду человеческому (лат)
Note6
Делом, не словами(лат)

0


Вы здесь » Таня Гроттер и Родник Забвения » Библиотека » Третий всадник мрака